Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

— Сегодня без молока. И с сахаром.

Светлана приподняла бровь, но ничего не произнесла — просто кивнула и отвернулась к кофемашине. Крохотная перемена, ерунда, но мне почему-то было важно её сделать — хоть что-нибудь, первое попавшееся.

Кофе оказался сладким до неловкости. Я пила его маленькими глотками, стоя у высокого столика у окна, и смотрела на улицу, где между тучами вдруг проглянуло солнце узкой полосой, осветившей черепицу на доме напротив, и так же быстро погасло.

Домой я вернулась с пакетом из булочной, в котором лежала свежая чиабатта, кусок сыра с травами и пучок кресс-салата, — собрала всё это в магазине почти наугад, не думая, просто двигаясь от полки к полке, потому что ноги требовали движения, а голова отказывалась заниматься выбором. На лестничной клетке пахло чьим-то борщом, и этот густой домашний запах встретил меня так по-человечески, что я на секунду остановилась на пролёте, слушая, как где-то за стеной бубнит радио.

В квартире стояла тишина, которая бывает у одиноких жилищ в середине дня: не пустая, а скорее выжидающая, будто комнаты прислушиваются к шагам хозяина, прежде чем снова погрузиться в своё существование. Герань на подоконнике уже успела привыкнуть к моему голосу, и я по дороге на кухню небрежно бросила ей что-то вроде «ну здравствуй», скидывая пальто на спинку стула.

Чайник я ставила долго, будто разучилась. Налила воды, поставила, забыла включить, вернулась через минуту, включила, ушла в комнату, вернулась. Руки делали всё сами, но как-то с задержкой, с лишним движением на каждом шагу, и я в какой-то момент поняла, что просто стою посреди кухни с коробком спичек в руке, хотя газ зажигать не собиралась.

С тихим ругательством я в итоге положила спички, села к столу и втянула в себя головокружительный аромат.

Хлеб пах спокойной жизнью, у которой есть утро и вечер и постоянный распорядок, а у меня в голове всё ещё крутилось «пусть муж придёт к нам» тихим, профессиональным голосом Ольги Витальевны, и этот голос ложился поверх каждой обыденной мысли, как плёнка на воду.

Я достала телефон, нашла на знакомый номер и нажала на вызов.

Аня ответила после третьего гудка, запыхавшаяся, — я сразу представила, как она несётся по коридору к трубке, потому что мобильный у неё, конечно же, опять разряжен где-нибудь под диваном, а подойти успела только к городскому.

— Наташ, — выдохнула она в трубку, — дай секунду, я у плиты, сейчас огонь сделаю поменьше, а то у меня бульон тут сбегает, как беженец из плена, господи…

Я ждала, слушая, как она гремит чем-то на своей кухне, как негромко мяукает Мурка, явно путаясь под ногами, как Аня бурчит вполголоса что-то про «кошка, я тебя сварю».

— Всё, — сообщила она, возвращаясь. — Бульон усмирён, Мурка унижена. Говори.

Я набрала воздуха и не нашла, с чего начать.

— Я из больницы вышла, — сказала я наконец. — Была у гинеколога. Сказали, что я здорова…

На том конце Аня замолчала. Не отреагировала сразу, не воскликнула ничего, просто замолчала, и я услышала, как где-то у неё всё-таки загудел бульон, тихо и басовито, как большой зверь.

— Ну, — произнесла она наконец, очень осторожно. — Это же хорошо? Тебе и здесь в центре об этом говорили… не надо было слушать ту хамку из репродуктивного.

— Еще она сказала, — я облизнула сухие губы, — что в таких случаях проверяются оба. Что за пять лет без результата, при моих идеальных анализах, логично было бы и Косте сдать анализ. Хотя бы базовый.

— Он же сдавал, — медленно напомнила Аня. — Ты мне говорила и ещё сказала, что видимо у вас несовместимость.

— Да, он сказал, что сдавал. Бумаг нет, Ань. Папку с моими бумагами я вела сама, каждую. Его там не было ни одной. «Потерял». Я не настояла тогда…

Долгая пауза. Я представила, как Аня стоит на кухне с трубкой, одной рукой, наверное, опершись о столешницу, и смотрит в никуда, потому что она всегда так делала, когда что-то проворачивала в голове, — отключалась взглядом, будто переводила мозг в другой режим.

— Тааак, — протянула она, и я услышала в этом её тянущемся «так» всё сразу: и негодование, которое она сдерживает, чтобы не затопить меня, и работу, которую она уже начала внутри, складывая куски.

— Ань, — тихо попросила я, — только без «я же говорила».

— Я не говорила, — буркнула она. — Я его любила, между прочим. Не так, как ты, но по-дружески вполне.

— Я знаю.

Она помолчала, потом с нехарактерной осторожностью, будто нащупывая ногой тропу в темноте, произнесла:

— А ребёнок, значит…

— Костя сказал, что копия. Вихор на макушке, глаза. Я ни фотографии не видела, ни мальчика, ничего. Только его слова.

— Ну и… — Аня выдохнула в трубку. — Ну и ты что думаешь теперь?

Я посмотрела в окно. Во дворе старый кот снова устроился на парапете, хотя было ещё совсем не то время года, чтобы нежиться на солнце, — он просто выбрал самый светлый участок и вытянулся всем своим немолодым телом, демонстрируя миру философскую независимость от погоды.

— Я думаю, — произнесла я медленно, — что дело не в измене, Ань. То есть изменил, да. Это и так уже факт, с ним я разобралась. Но дело не только в этом. Дело в том, что он… — я запнулась, пытаясь подобрать слово и понимая, что правильного слова нет. — Пять лет я жила с мыслью, что я неполноценная. Пять лет я извинялась перед ним каждый раз, когда выходила из ванной с тестом. Каждый раз, Ань. А этот последний год… когда он с ней… когда он обнимал меня и говорил «ничего, в следующий раз», и это звучало так великодушно…

Голос у меня предательски сел, и я замолчала, сделав несколько глотков остывшего чая.

— И вот что самое поганое, — продолжила я, справившись с голосом. — Он ведь не думал так специально. Ну, я думаю. Он просто… ему было удобно в этой версии. Удобно, что виновата я, потому что если виноват он, то надо что-то делать, идти, проверять, признавать. А когда он узнал о сыне, он обрадовался… ведь крайний найден, так сказать оправдался перед собой за годы бездействия и лжи, а теперь…

— Он что, совсем дурак? — пробормотала Аня. — Сдать этот анализ, ну правда, час времени.

— Вот именно, Ань. Час. Один час за пять лет. И он его не нашёл.