Поворот судьбы - Рамона Анка

Как он мог?

Как он мог каждое утро тыкать мне в лицо своим обретенным счастьем, когда я заставала их за завтраком? Они ворковали, как голубки, будто были парой со столетним стажем. Тошнота подступала к горлу, желчь поднималась, словно яд, грозя обжечь гортань и вырвать язык, оставляя меня в агонии созерцать эту блондинку ростом «метр с кепкой», восседавшую как королева в замке, который ей не принадлежал.

И она была счастлива, сучка.

Какая мерзость, ей было чуть больше двадцати; со стороны нас можно было принять за сестер. Всего три года разницы. Она была девчонкой, хотя по сравнению со мной могла считаться женщиной, учитывая количество мужчин, побывавших между её ног.

Чувство отвращения, должно быть, было взаимным, и самозванка не собиралась так просто отдавать корону.

Настал великий день.

Обожаемая куколка моего отца больше не выносила моего присутствия в доме; бедняжка Долли хотела наслаждаться их интимностью, а я была лишней. За неделю до начала второго курса колледжа в Джексонли папочка представил мне «верное решение».

Потому что да — заставить меня бросить всю мою жизнь с помощью жалкого письма, пропитанного его брезгливостью, было решением, которое не подлежало обжалованию.

Мэр города Бостона, достопочтенный Джейкоб Фенненс, выставлял девятнадцатилетнюю дочь за дверь без тени раскаяния или чувства вины. Вся моя жизнь была спущена в унитаз — меня зачислили в академию для снобов в трех часах езды от дома, где я должна была провести взаперти следующие пять лет.

Для моего отца было очевидно, что отсутствия матери недостаточно, чтобы проявить ко мне хоть каплю нежности. Нет. Моя боль его не интересовала.

Я падала в бездну, а он вместо того, чтобы защитить, отталкивал меня.

В Дирфилде я буду «в безопасности». Или, говоря проще: перестану быть его проблемой.

Учитывая репутацию, которая сложилась вокруг этого заведения. Круг ада, лишенный правил и морали, где царил лишь закон самой блестящей кредитки и самой дорогой машины. Дозволено было всё — достаточно было заплатить нужным людям, и врата Нирваны распахивались со сладкими обещаниями погибели.

В безопасности. Конечно, как же иначе.

Листая брошюры и бумаги, которые он любезно приложил к заявлению на поступление (заполненному одним из тех секретарей, с которыми он не спал на регулярной основе), я увидела, что Дирфилд разделен на два основных крыла: северное и южное. Судя по бланкам, он позаботился о том, чтобы меня поселили в корпусе рядом со старшекурсниками.

Это означало только одно: начинающие преступники и мелкие папины дочки, которым жизненно необходимо унижать других, чтобы потешить свое эго.

Не то чтобы в моем колледже фауна сильно отличалась. Булли¹ и тираны, которые развлекались тем, что пытались меня задеть, но в Джексонли у меня хотя бы были друзья.

В Дирфилде — никого.

Никого… это слово продолжает звучать в моей голове, эхо одиночества заставляет холодные мурашки бежать по спине. Они исчезают, когда это самодовольное лицо замирает передо мной. Воротничок испачкан губной помадой. Отец выдавливает мне улыбку и уходит в кабинет с бумагами под мышкой. У меня нет ни малейшего желания делиться с ним своими мыслями.

Темная идея промелькнула на пороге моего разума. Интересно, что бы сделали «мистер Папочка-люблю-девчонок» и «мисс Долли-раздатчица-синих-таблеток», если бы в газетах дорогого мэра выставили не скорбящим вдовцом, а серийным кобелем, каким он и являлся? Долли бы не выдержала давления, я была в этом уверена. Внимания она хотела, а ответственности — нет.

Впрочем, мой отец был вторым по богатству человеком в Бостоне, и его жизнь всегда была под прицелом софитов. Когда мама была жива, он осыпал нас драгоценностями и дорогими подарками, хотя она никогда не была женщиной, которую заботили такие вещи. Для неё было важно другое — уважение и верность. Всё то, чего у него не было.

Мама тоже никогда ни в чем нам не отказывала; её любовь переливалась через край в каждом жесте, в каждой улыбке или слове. И боже, как же она была хороша в словах.

Помню, как с самого детства она рассказывала мне истории, которые с годами превратились в романы, признанные даже за океаном. Она продолжала писать до конца своих дней, и рядом с её телом полиция нашла окровавленный ноутбук, всё еще открытый на странице, полной букв и слов. Последняя фраза была оборвана на полуслове.

Муж, однако, никогда не позволял ей издавать романы под настоящим именем. На каждом её произведении красовался псевдоним, скрывавший от мира ту, кто на самом деле стоял за этими невероятными историями. Всё потому, что он не хотел медийного внимания к семье. Хотя на самом деле этот ублюдок просто не хотел, чтобы свет прожекторов сиял на ней. Только он мог быть центром вселенной.

Он изолировал её, и ему это удалось. У мамы не было подруг, не было семьи рядом, не было никого.

Я часто спорила с ней, пыталась убедить выйти из тени. Но когда она начинала плакать, я сдавалась. Сдавалась, потому что знала: она недостаточно сильна, чтобы противостоять ему. Он раздавливал её день за днем, унижая до тех пор, пока она не начинала сомневаться в самом своем существовании.

— Джун, через полчаса за тобой заедет Теренс. Фургон с твоими вещами выехал два часа назад. Должен быть на месте через час, — произносит он.

— Какая радость… — едва слышно шепчу я.

— Тебе ни в чем не будет нужды, обещаю. Я делаю это для твоего блага, — его рука ложится мне на плечо.

Неужели он предлагает мне человеческий контакт впервые в жизни? Ни разу за всё время ни объятия, ни рукопожатия, ни ласки, если рядом не было фотокамер. Я была этого не достойна — или, может быть, без папарацци он просто не умел проявлять чувства. К счастью, она всегда умела заполнить эти пустоты, любя меня за двоих. И я буду благодарна ей за это вечно.

— Прощай, старик. Надеюсь, мы увидимся не скоро, — я оборачиваюсь к выходу, осознавая свои слова. Я надеялась не видеть его больше никогда, потому что в тот день, когда это случится, я отомщу за смерть женщины, которую он должен был любить.

— Подожди, у меня есть письмо для тебя. Она хотела, чтобы оно было у тебя.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы подать его мне — просто кладет на столик в прихожей, разворачивается и исчезает на втором этаже. Как только я вижу её инициалы на бумаге, сердце пропускает удар.

Это мама. Мама оставила его мне.

Я не готова