Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена
— Ведь мы ещё ничего не подписали, — моё прерывистое дыхание споткнулось, когда его нос едва коснулся моей кожи у виска. — Значит, и нарушений нет.
Полная остановка. В этой точке, где фактически произошло соприкосновение, напряжение достигло предела, словно вот-вот ударит молния.
— Это, — произнёс он после тягучей, звенящей паузы, — самая безумная и самая неординарная идея за последние десять лет, которую я слышал.
— Знаю, — прошептала я с нотками того же азарта, что отсветился теперь в его взгляде. — Именно поэтому она может сработать. Едем?
Аким вздохнул — долгой, глубокой затяжкой, выдыхая вместе с воздухом тяжкий груз бесконечных решений, ответственности и тотального контроля. Потом медленно повернул ко мне голову.
В синих глазах, впервые за всё время наших вымученных, колючих, враждебных отношений, я увидела не холод, не расчёт, не оценку активов. Я увидела пробуждение. Живой, неподдельный интерес.
— Сегодня же придётся уволить к чёрту половину охраны и вдвое усилить периметр, — процедил он задумчиво.
— Твоя охрана ни при чём, и она не должна нести ответственность за мои креативные порывы, — парировала я, чувствуя, как напряжение понемногу трансформировалось в лёгкость. — Если ты согласен, я всё-таки покажу тебе, ради чего развернула эту самодеятельность.
— Если ты дашь обещание больше не штурмовать мою спальню по ночам… то дай мне десять минут. — Он наконец разжал пальцы, но не убрал руку. Горячая, широкая ладонь скользнула с моего запястья на тыльную сторону руки, и большой палец провёл по влажной от волнения коже — медленно, намеренно, оставляя невидимый, но пылающий след. Будто выжег на мне первую букву своего имени. — И, разумеется… только если этот твой кофе и вправду такой крепкий, как ты его расхваливаешь.
Аким пошёл в ванную комнату, а я не смогла смотреть вслед удаляющейся фигуре, лишь выдыхала рывками.
Все же я переоценила себя, явившись прямо в его спальню, а временной тайм-аут понадобился как никогда, и приложила ладонь к груди, где запредельная аритмия сердца грозила выломать рёбра.
ГЛАВА 11
Чёрный внедорожник, подобно разъярённому зверю, рвал тишину раннего утра, взвиваясь в гору по серпантину, высекая искры из асфальта взглядом фар. Я вела машину с дерзостью, кожей чувствуя тяжёлый взгляд, впивавшийся в мой профиль.
— Ты хочешь разбиться насмерть? Проверяешь, сработают ли подушки безопасности? Или насколько прочны мои нервы? — Аким спросил наконец, удерживая ноты ровного голоса, но в нём слышалось низкое напряжение. Он был одет в простые, но безупречно сидящие чёрные джинсы и такую же чёрную футболку из тонкого, мягкого хлопка. Мужские руки, лежавшие на коленях, казались не приспособленными для нежных касаний. Это руки, которые могли с одинаковой лёгкостью подписать многомиллионный контракт или сломать преграду. Пальцы лежали расслабленно, но я видела, как вздулись вены на тыльной стороне ладоней, вцепившихся в подлокотник при особенно резком повороте.
— Что, страшно стало, мистер тотальный контроль? — бросила я, не отрывая глаз от ленты дороги.
— Меня пугает безрассудство. Особенно когда за рулём та, что вломилась ко мне час назад, словно ураган, — выдохнул он. — Сбавь скорость, Василина.
— А как же дух авантюры? — парировала я, вдавив педаль газа в пол.
В салоне воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в щелях и рёвом мотора. Воздух сгустился до состояния сиропа, стал тяжким от его близости, смешавшегося с горьковатым дыханием кофе. Напряжение закручивалось в тугую спираль, переходя в иное, вязкое агрегатное состояние, обволакивающее и душное, как миазмы над болотом. Пространство между нашими телами наэлектризовалось, как воздух перед ударом шаровой молнии — его так и хотелось разрядить прикосновением.
— Авантюра, лишённая всякой целесообразности, не вызывает восторга.
— А разве риск когда-нибудь бывает целесообразен? — Иногда самый большой риск, Василина, — это порой не рисковать вовсе. Отказаться от шанса. Задушить в зародыше нечто дикое и неконтролируемое, что рвётся на волю, — прозвучало подтекстом.
— Звучит как извилистая философия труса, — выдохнула я, чувствуя, как гнев закипает в крови.
— Или как железная логика того, кто привык владеть ситуацией. Взять, к примеру, тебя, — Аким повернул голову, и его взгляд, довольно ощутимый, как поглаживание наждачной бумагой, пополз по моей щеке, обжёг губы, скользнул к пальцам, судорожно впившимся в руль. — Ты так рьяно отстаивала позиции. Источала ненависть. А сейчас мы мчимся в никуда, и ты размахиваешь белым флагом, в искренность которого я не верю. Так что случилось? Чего ты хочешь на самом деле?
Ух, фирменные стрелки Сатарова подкатили. Не анализ, а вскрытие.
— А ты? — моя реплика прозвучала сдавленно, когда я резко рванула руль, сворачивая на ухабистую грунтовку. Машину подбросило, и мы оба взмыли в воздух, пристёгнутые ремнями. — Ты можешь быть просто человеком? Со слабостями и глупостями. С каким-нибудь недостатком. С умением чувствовать?
Он не ответил. Вместо этого его рука легла сверху на мою, замершую на рычаге коробки передач. Его ладонь была не просто тёплой. Она была источником жара, который плавил лёд в моих венах, превращая его в пар, готовый вырваться со стоном. Прикосновение прожигало кожу до самых нервных окончаний.
— Останови. Машину. Сию секунду, — его голос потерял всю свою вышколенную ровность, в нём зазвенела сталь беспрекословного приказа, не терпящего возражений.
Я выжала тормоз. Внедорожник, взревев впустую, замер посреди узкой дороги, зажатой стеной спящего леса. Тишина обрушилась лавиной, оглушительная, абсолютная. Она была не отсутствием звука, а отдельной, плотной субстанцией. Ею можно было подавиться.
Я перестала мгновенно дышать. Длинные пальцы не отпускали мою руку, медленно, почти нежно сжимаясь.
Сатаров изучал моё лицо, и его взгляд скользнул ниже — к пересохшим губам, к участившемуся биению пульса на шее. Моё тело откликнулось на этот скользящий осмотр мурашками, а низ живота заныл ленивой тяжёстью. Чёрт.
— Я поведу, — одним резким движением Сатаров выхватил ключи из зажигания, прежде чем я успела моргнуть. — На выход.
Мы молча, не глядя друг на друга, поменялись местами у холодного бока машины.
Предрассветный воздух, острый и колючий, как