Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

Я дважды провернула ключ в замке, проверяя, плотно ли закрыта дверь, и начала спускаться по лестнице. Но стоило мне толкнуть тяжёлую входную дверь и выйти на улицу, как я поняла — одиночество откладывается.

Костя стоял прямо у подъезда. Он чуть переступил с ноги на ногу — его старая привычка, которую я знала наизусть: так он делал всегда, когда нервничал и не знал, куда деть свои руки и мысли. Он посмотрел на мою дорожную сумку, потом мне в глаза, и я увидела в его взгляде ту же неприкаянность, что и полгода назад.

— Таш. — Он сделал шаг вперёд, не загораживая путь, но сокращая дистанцию до опасного предела. — Поехали на Косу. Я взял машину. Ты же хотела рисовать дюны для Белова — там высота Эфа, лучшего места не найдёшь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё резонирует от этого предложения. Он явно готовился: узнал подробности моей работы, выяснил про дюны и теперь пытался заговорить на моём нынешнем языке. В этой изматывающей старательности было что-то почти болезненное, вызывающее во мне глухое раздражение пополам с горечью.

— Буду молчать, — добавил он тихо. — Весь день. Как твой сосед.

Последние три слова повисли между нами. Он и сам, кажется, понял, что сказал лишнее — чуть сжал губы, но не стал ничего исправлять.

— Весь день молчишь, — сказала я наконец. — Как обещал.

Он кивнул. Серьёзно, без улыбки.

Взятая напрокат тёмно-серая машина пахла чужим освежителем и чистым пластиком; в ней не было ни единого нашего общего воспоминания, что в тот момент казалось мне единственно правильным. Я устроилась на пассажирском сиденье, поставила сумку в ноги и вытащила планшет, пока Костя настраивал навигатор. Стоило устройству произнести первую инструкцию, как в салоне воцарилась тишина, которую больше не нарушал ни один голос.

За окном Калининград постепенно сворачивался, уступая место скоростному шоссе, бескрайним полям и соснам, которые с каждым километром становились всё гуще и темнее. Март здесь ощущался совсем иначе, чем в городе: он не был серым и колючим, а казался каким-то притихшим, словно зверь, замерший перед прыжком. Низкое набрякшее небо с лиловатыми краями нависало над самой трассой, и я невольно думала о том, что если пойдёт дождь, мы окажемся заперты в машине вдвоём, и наше хрупкое молчание может не выдержать такой близости.

Однако дождь так и не пошёл. На полпути Костя, по-прежнему не говоря ни слова, притормозил у обочины, где старик на раскладном стуле торговал чем-то прямо с ящиков. Он вышел и вернулся спустя минуту, положив на торпедо кулёк с домашним печеньем в пергаментной бумаге; густой запах корицы мгновенно заполнил всё пространство машины. Я покосилась сначала на кулёк, а потом на него, но он продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу. Тогда я взяла одно печенье, которое тут же рассыпалось на языке — оно было сладким, тёплым и совершенно неуместным для всего, что происходило между нами, но именно поэтому казалось странно правильным. Сама не заметив как, я потянулась за вторым.

Коса встретила ветром, таким, от которого перехватывает дыхание, если не успеть отвернуться. Я вышла из машины и зажмурилась на секунду, слушая, как он гудит в соснах — низко, ровно, как что-то живое, которому нет до нас никакого дела. Костя вышел следом, поднял воротник и тоже молчал, просто стоял и смотрел на лес.

Подъём на высоту Эфа начинался деревянными ступенями, уходящими в гору сквозь сосны, запах хвои и влажного песка, тихое поскрипывание досок. Я шла впереди. Костя — на полшага сзади, и несколько раз, когда я оглядывалась просто чтобы убедиться, что не свернула не туда, он смотрел не на тропу, а на меня. Каждый раз я отворачивалась.

Наверху я остановилась.

Дюны уходили вниз волнами — белёсые, почти жёлтые там, где ветер обнажил песок из-под тонкого снежного наста. Слева залив, тёмный, почти стальной, неподвижный. Справа, за полосой сосен, угадывалось море — его не было видно отсюда, но оно было слышно, низкое ровное дыхание, которое ни с чем не спутаешь. Между ними узкая полоска земли, которая казалась таким невозможным, таким упрямым существованием посреди двух огромных вод, что у меня что-то сжалось в груди — не больно, просто сжалось.

Я достала планшет и начала рисовать.

Сначала общий контур, линию горизонта, изгиб ближней дюны. Потом текстуру — то, как ветер оставляет на песке косые штрихи, почти как карандашные, только живые. Рука размялась быстро, нашла ритм, и я перестала думать о том, кто стоит рядом, просто рисовала, впитывала этот ландшафт, существующий по законам, до которых нам нет никакого дела.

Краем сознания я чувствовала, что Костя где-то рядом, но не смотрела. Через какое-то время, подняв взгляд чтобы сверить пропорции, я увидела его: он сидел на перилах смотровой площадки, в двух шагах, смотрел не на дюны, а куда-то в сторону залива, и в руках у него была сосновая шишка — он вертел её пальцами, не замечая этого, просто вертел. Механически, как вертят что-то, когда мысли далеко.

Я снова опустила взгляд на планшет.

Прошло, наверное, больше часа. Когда я наконец отложила стилус и выпрямилась, чтобы оценить получившиеся наброски, небо успело полностью преобразиться: на западе облака разошлись, и над заливом загорелась узкая полоса закатного света. Она была по-летнему яркой и казалась совершенно неуместной для прохладного марта. В этом внезапном сиянии дюны стали другими — мягче, теплее и словно живее.

— Красиво, — произнесла я вслух, ни к кому специально не обращаясь. — Да, — отозвался Костя.

Это было первое слово, нарушившее тишину за несколько часов. Мы оба осознали это мгновенно, и он добавил с легкой виной в голосе, что это просто вырвалось само собой. Я почти улыбнулась в ответ — буквально на миллиметр не дотянула до настоящей улыбки.

Уже на спуске я поскользнулась на деревянной ступени, где подтаявший за день наст сделал доски предательски скользкими, но он поймал меня раньше, чем я успела испугаться. Стоило мне восстановить равновесие, как он тут же убрал руку, словно этого касания и вовсе не было, а шишку, которую он крутил в руках, где-то по дороге незаметно выбросил.

— Спасибо, — сказала я. — Ага, — коротко бросил он, и остаток пути до машины мы проделали молча.

В салоне он, не спрашивая, включил печку, потому что видел, как я продрогла на ветру. Кулёк с печеньем всё еще лежал на передней панели, и я взяла еще одно