Ужасный - Грир Риверс

Я почти лгу, как сделала бы, если бы он спросил меня о моей татуировке. Но вместо этого выходит правда.

— Иногда мне нравится помогать людям притвориться кем-то другим на ночь.

— А в другое время?

— В другое время... — Я издаю тихий смешок. — Я не знаю.

— Продолжай думать об этом.

— Почему?

— Потому что я хочу знать ответ. — Он кивает мне и толкает дверь. — Будь милой, Тэлли.

Мое сердце трепещет, и как только он выходит под дождь и проходит мимо панорамного окна, все громкие мысли в моей голове с ревом возвращаются. Они вели себя относительно тихо рядом с ним, но вернулись в полную силу, пока я размышляла обо всем этом взаимодействии. Мой разум разбирает каждое слово и предложение, подвергая их тщательному анализу, как будто я смотрю, как это снова и снова повторяется на экране.

Пока мой разум обдумывает все, он, наконец, улавливает небольшие фрагменты, которые не давали мне покоя во время разговора. Я дергаю за нитки, как будто распутываю плохую строчку, пока, наконец, не нахожу проблему.

«Твой дедушка сказал, что ты работаешь в театре?»

Джио действительно сказал, что я работаю в театре... Но он сказал это по-итальянски. А как Сев назвал меня, когда пришел в первый раз?

Vipera... гадюка. По-итальянски.

«Будь милой, Тэлли.»

Тони говорил мне «fai la brava» с тех пор, как я была ребенком, и он сказал это сегодня перед Севом...

Сев все понял, а это значит, что он знает слишком много. Теперь, когда я продвинулась дальше в своем списке, как никогда важно оставаться незамеченной.

Если я не буду осторожна, Сев может разрушить весь мой мир.

Север

T

ротуар скользкий из-за небольшого дождя, который позже подморозит вечерняя прохлада. Это заставляет меня еще более остерегаться трещин, чем обычно, когда я набираю текст на ходу. Пекарня «Милая Тэлли» находится не слишком далеко от «Парикмахерской Лучиано» на Флит-стрит, но мне следовало поехать за рулем. Путешествие было бы прекрасным, если бы я не бросился ловить внучку пекарей.

Не знаю, зачем я это сделал. Такие спонтанные поступки всегда чреваты тем, что можно подвернуть лодыжку. Но когда я увидел, как она падает, я ни о чём не думал — просто бросился вперёд.

Каждое моё решение взвешено и обдуманно, оно помогает мне избегать любой боли. Но всё, что произошло тогда в пекарне, застало меня врасплох. И конечно, совсем не помогло то, что потом она слегка толкнула меня в ответ.

Несмотря на боль в ноге, я улыбаюсь при воспоминании о том, как идеально она лежала в моих объятиях. Ее полная фигура была скрыта под мешковатой толстовкой с капюшоном, но я чувствовал каждый ее изгиб под своими руками. Инстинктивно я прижал ее к себе еще крепче, и это потрясло меня до глубины души, когда она оттолкнула меня.

Позже, когда она сняла капюшон, теплое приглушенное освещение придало ее каштановым кудрям красновато-золотистый оттенок, как будто в каждой пряди горел огонь. Кудри целовали ее светло-оливковую кожу, заигрывая с ямочками на щеках. На линии подбородка виднелась легкая краснота, возможно, родинка, которую скрывал макияж. Я был загипнотизирован ею, в то время как она стеснялась. Если бы только она могла знать, что я бы отдал один из своих особняков в Бэк-Бэй только за то, чтобы поцеловать край этой отметины.

— Талия, — шепчу я, выдыхая облако теплого воздуха в ледяной дождь. Ее имя приятно ощущается у меня на языке, может быть, даже лучше, чем ее сахарное печенье.

Несмотря на то, что она была пугливой и неуклюжей, в ее золотисто-зеленых карих глазах кипел бунт. Каждый раз, когда она переставала плеваться в меня ядом, мне хотелось дать ей больше поводов для беспокойства.

Я качаю головой, все еще сбитый с толку жаром в груди и покалыванием по спине. Женщины не вызывают у меня таких чувств. Для меня они всегда были только средством достижения цели, потому что это все, чем я когда-либо был для них.

Именно об этом я пытался напоминать себе на каждом шагу, удаляясь от пекарни. Но мой телефон в руке все еще теплый от только что отправленного сообщения, и мне требуется вся сила воли, чтобы не посмотреть, пришло ли мне ответное сообщение.

К тому времени, когда я наконец добираюсь до парикмахерской, в моей голове уже формируется план, но сначала мне нужно поработать.

Часы на окне предупреждают, что у меня очень мало времени, чтобы покончить с этим дерьмом, прежде чем люди начнут приходить постричься. Я слишком долго находился в пекарне, но мне не хотелось оставлять эту маленькую лисичку.

Открыв дверь, я захожу в помещение моего отца. Он записан на мое имя уже несколько месяцев, но всегда будет принадлежать ему. Напор воздуха захлопывает за мной дверь, атакуя мои чувства запахом его лосьона после бритья и сигарет. Грозному Лето Лучиано было наплевать на законы о запрете курения в Бостоне. Я перестал допускать эту привычку после его смерти, но запах все еще витает в этом месте.

Даже сейчас обрывки воспоминаний мелькают у меня перед глазами. Одной рукой он бреет клиента, а другой стряхивает окурок в пепельницу. Выражение презрения на его загорелом и обветренном лице, когда он оценивает меня, так же очевидно, как и тогда.

Я пытаюсь отогнать этот образ, чтобы освободиться от него, но это никогда не бывает просто.

Мой отец любил ровно три вещи: свой бизнес, свое вино и семью. Но не его семью.

Он любил эту семью.

Перед смертью он был боссом, лидером преступной семьи Винчелли-Лучиано в бостонской мафии. В детстве все, чего я хотел, — это работать в его магазине и идти по его стопам, когда он уйдет в отставку. Но в его глазах я был слишком похож на свою мать, чтобы занять его место, слишком эмоционален, чтобы быть логичным, и недостаточно мужественен, чтобы возглавить семью. Мягкий. Слабый.

Я мог бы прожить всю свою жизнь, веря ему, если бы мой дядя тогда не похитил меня и не показал истинное лицо отца. Клаудио украл меня прямо из-под носа босса, используя людей, которым, как думал мой отец, он мог доверять.

После того, как я сбежал, мой отец заявил, что все это было тестом, который я провалил. По его словам, быть побежденным взрослым — это то, за что десятилетнему ребенку должно