Вместе или нет - Ава Уайлдер

Она закрылась в самой дальней от входа кабинке, плюхнулась на унитаз, опустив крышку, и тупо уставилась в телефон. Она уже дописывала ответ на сообщение от сестры, спрашивавшей, как идут дела (ответ в основном свелся к поиску «гифки», на которой Доринда Медли[6] из «Настоящих домохозяек»[7] кричит «Плоховато, сука!»[8]), когда услышала, как открылась дверь туалетной комнаты, и до нее донесся обрывок разговора:

– …что показали на презентации. Будто это персональное шоу Кейт и Харрисона.

Лайла замерла, когда захлопнулась дверь кабинки прямо возле выхода.

– Ну а чего ты ожидала? Теперь, когда она вернулась, мы все равно что статисты.

Второй голос прозвучал ближе к Лайле, явно от раковины.

– Ага. Вот же говно! А я только подумала, что в этом году у меня, наконец, появится нормальная сюжетная линия.

– Хочешь махнуться? Я-то вообще буду той сукой, которая их разлучит.

Первая женщина рассмеялась, спустила воду в унитазе и вышла из кабинки.

– Нет уж, спасибо. Советую тебе заранее грохнуть свой «Инстаграм»[9], пока по твою душу не пришли Кейрисоны[10].

Вторая женщина застонала.

– О господи! Может, стоит обратиться в службу защиты свидетелей? Типа, «катись оно все в жопу, теперь я новая личность»?

У Лайлы скрутило желудок, мысли заметались. Первым побуждением было занять оборонительную позицию. Да пошли они на хрен! Если эти женщины решили ненавидеть ее за то, что от нее не зависело (это же не она захотела нарушить баланс и снова сфокусировать шоу на них с Шейном!), она ничего не сможет с этим поделать. Впрочем, возможно, она настроена по отношению к ним предвзято. Ей следовало бы заслужить доверие в коллективе, тем более что ее партнершам не нравится не конкретно она, а сама идея ее возвращения в сериал.

Должна ли она выйти и поговорить с ними прямо сейчас? Растопить лед, выложить все, что думает, начистоту? Или лучше притвориться, что она никогда этого не слышала, попытавшись при первом удобном случае покорить их своей доброжелательностью?

Она так и сидела неподвижно, парализованная собственной нерешительностью, пока собеседницы, смеясь и болтая, выходили из туалетной комнаты.

Медленно досчитав до десяти, она последовала за ними.

Шейну всегда нравились рыженькие.

Не то чтобы он был на этом зациклен ― по большей части он вообще не особо заморачивался на внешних данных и начинал скучать всякий раз, когда на посиделках с друзьями разговор неизбежно скатывался к обсуждению сисек и жоп. Это чем-то напоминало подход доктора Франкенштейна к созданию идеального человека и никогда не находило в нем отклика. Он встречался и спал с женщинами самых разных форм, размеров и происхождения (в том числе это касалось и цвета волос) и со временем понял, что обращает внимание на образ в целом, а не на какую-то отдельную деталь.

Но, несмотря на все это, только одна особенность внешности гарантированно заставляла его каждый раз поворачивать голову. Настоящая она была или поддельная, значения не имело. Он не мог сказать, родился ли с этим, или просто слишком много раз смотрел кино «Кто подставил кролика Роджера», будучи в самом впечатлительном возрасте. Чем бы это ни было, но интерес к рыжим пробудился рано, глубоко укоренился в нем и в какой-то момент полностью вышел из-под его контроля.

Вот почему, когда он впервые встретил Лайлу, это было похоже на некий космический замысел, который позже стал напоминать космический розыгрыш. Как будто креативная команда «Неосязаемого» каким-то чудом проникла в самую глубь его подсознания и подсунула ему готовый образ прямо из его похотливых подростковых фантазий.

И хуже всего то, что цвет волос стал, так сказать, вишенкой на торте. Для нее вообще не существовало плохих ракурсов ― а в их профессии это отнюдь не является чем-то само собой разумеющимся. Уж ему ли не знать. Он потратил много часов, злобно разглядывая ее, изо всех сил стараясь найти хотя бы проблеск слабости, изнеможения или нарушения симметрии.

Но, к сожалению, независимо от ракурса, никуда не исчезали точеные скулы, четкая линия подбородка, выразительные глаза и от природы пухлые губы ― процентов на тридцать пухлее среднестатистических. Его боттичеллевская эротическая мечта воплотилась в жизнь, став сводящим с ума подарком из ада.

И поскольку она была рыжеволосой от природы, ее кожу с головы до ног покрывала звездная россыпь золотисто-коричневых веснушек, разглядеть которые можно было лишь вблизи. Не раз и не два он пытался сосчитать их, пока она хихикала и извивалась под ним, но всегда сбивался где-то на двузначных цифрах. Впрочем, с таким же успехом их можно было считать хоть всю жизнь.

В этом извечная проблема фантазий. Они всегда поверхностны, инертны и однобоки. Их легко контролировать. Но они всегда рушатся, как только приходит осознание того, что на самом деле объект вашего желания ― это всего лишь трехмерное человеческое существо, ущербное и своенравное. Никакая фантазия не смогла бы выжить после того, через что им пришлось пройти: годы обид, предательство и борьба самолюбий, и все это на фоне напряженного рабочего графика, когда они были вынуждены проводить вместе каждую минуту на площадке.

Лайла не была его мечтой. Она была всего лишь человеком. Женщиной, которую он с какого-то момента, черт возьми, возненавидел ― и ни для кого не было секретом, что это чувство полностью взаимно. Со временем они стали экспертами в том, что касалось игнорирования друг друга вне кадра. Ведь это единственный способ выжить, когда приходится работать в тесном контакте с враждебно настроенной бывшей возлюбленной.

Тем не менее, он так и не избавился от этого постоянного, непроизвольного ощущения ее присутствия ― будто глубоко под его кожей все еще был спрятан некий настроенный на Лайлу радар, который не мог не выдавать предупреждений всякий раз, когда она оказывалась в непосредственной близости. Хуже того ― по всей видимости, время, проведенное в разлуке, только усилило это чувство: даже не поднимая глаз, он сразу уловил момент, когда она вернулась в комнату для читки. Хотя, с другой стороны, он мог определить это по тому, как внезапно стихла вокруг болтовня, а громкие разговоры за те несколько мгновений, прежде чем она села на свое место рядом с ним, перешли в едва слышное бормотание.

Уолт, сидевший напротив Шейна, встал со своего кресла и