Подобно урагану - Риа Уайльд

Я издаю потрясенный крик, прикусывая язык, чтобы не выругаться, когда снег проникает повсюду под мои слои одежды, охлаждая меня, прежде чем растает и оставит меня мокрой. Я оборачиваюсь и нахожу Эверетта с дерьмовой ухмылкой на лице, закусывающего губу, словно чтобы удержаться от смеха.

— Я убью тебя! — кричу я ему, бросаясь к нему и зачерпывая пригоршню снега.

Но мне следовало догадаться, что поймать его будет невозможно. Этот человек был опытным охотником, он ни за что не стал бы легкой добычей. Я запускаю в него снежком, целясь в голову, но промахиваюсь.

Он хихикает, а Харпер визжит, ныряя в укрытие за наполовину слепленным снеговиком.

— Эверетт! — я визжу, когда он лепит свой снежок. Я не успеваю увернуться, и он попадает мне прямо в спину.

— Ну же, принцесса, — насмехается он, — куда делось это стремление убить меня?

— Хочешь поиграться? — рычу я, делая идеальный круглый снежный снаряд и одновременно прячась за крыльцом. — Я поймаю тебя, Эверетт Эйвери.

— О, мне нравится, когда ты становишься злюкой, маленькая буря, — он облизывает губы. — Выиграй, и я, возможно, даже позволю тебе немного контролировать ситуацию.

Ему не нужно было говорить больше, чтобы я поняла, что он имел в виду. Я не была уверена, на что это было бы похоже, если бы у меня был контроль, чем бы это закончилось, но, эй, мне было любопытно. И я была обиженной неудачницей.

Я пригибаюсь, огибая крыльцо.

— Вот она, — его глаза вспыхивают, — моя прелестная маленькая принцесса.

Я пригибаюсь и бегу туда, где находится Харпер.

— Мы команда, — говорю я ей. — Ты идешь налево, я иду направо.

Она ухмыляется:

— Дядя Ретт старый, ему за мной не угнаться, — она злорадствует.

— Я это слышал! — кричит Ретт, изображая обиду. — Использовать детей аморально, маленькая буря, как тебе не стыдно.

— В любви и на войне все способы хороши, Эверетт, — поддразниваю я, выбегая из-за укрытия, когда это делает Харпер.

Она запускает снежок и попадает Ретту в плечо, а я бросаю свой, попадая ему прямо в грудь. Мы обе радуемся нашей победе.

— В меня стреляли! — Ретт драматично выдыхает, падая на колени: — Война окончена!

Харпер смеется, подбегая к нему, и что-то теплое и игристое скручивается у меня в животе, когда я смотрю, как он ловит ее, смеется вместе с ней, набивая снегом верхушку ее шляпы.

Из Ретта вышел бы отличный отец, он умеет защищать и любит так чертовски неистово.

Мы отряхиваем снег у двери и входим внутрь. Я промокла и дрожала, поэтому поднимаюсь наверх, чтобы переодеться, слушая хихиканье Харпер и Ретта, пока поднимаюсь по лестнице.

Я раздеваюсь еще до того, как переступаю порог комнаты, желая смыть холодную воду с кожи и обсохнуть, но что-то на кровати привлекает мое внимание.

Его там не было, когда я выходила с Харпер, и я не была уверена, что Ретт заходил внутрь до того, как начал играть в снежки.

Скептически, но с любопытством я направляюсь к нему. Поверх коричневого конверта лежит телефон с темным экраном.

Я беру его и нажимаю кнопку сбоку, чтобы разблокировать экран, но он остается пустым, поэтому вместо этого беру конверт. Он запечатан, но толстый, и на лицевой стороне нет имени, которое подсказало бы мне, кому оно адресовано. Просунув палец под щель на клапане, я открываю его и вытаскиваю то, что кажется глянцевой фотобумагой.

Вертя ее в руках, я чувствую, как мое дыхание застревает в горле, а кровь становится густой и холодной.

На меня смотрят знакомые глаза, такого темного цвета, что они кажутся почти черными, обрамленные густыми ресницами, но там, где они обычно так полны жизни и света, здесь они выглядят тусклыми, оттененными синим и фиолетовым, что говорит об ее истощении. Там не было никаких физических отметин, которые я могла видеть, но не все травмы оставляют шрамы.

Рядом с ней мужчина, которого я слишком легко узнаю.

Малакай Уэр стоит рядом с моей сестрой — угроза, если я когда-либо ее видела.

Есть еще фотографии, поэтому я откладываю одну с моей сестрой и перебираю остальные.

Моя смерть. Или, по крайней мере, моя вымышленная смерть, и на каждой я вижу по три слова, нацарапанных поперек...

Ты или она...

У них была моя сестра.

Они знали, что я жива. Где я была.

И они использовали единственную вещь, которая наверняка привела меня к ним.

Оливия.

Я перехожу к последней фотографии, и на ней не я, это еще одна фотография моей сестры, на этой она плачет на похоронах моего отца, одетая в черное, с бледной и изможденной кожей.

Это была угроза, урок, который показал мне, что они всегда знали, где она была, всегда имели к ней доступ, и только теперь они начали действовать в соответствии с этим из-за того, что я сделала. Из-за того, о чем мы с Реттом пытались солгать.

Рыдание душит меня, мои конечности ноют от такого тяжелого горя, что даже держать эти фотографии в руках причиняло мне физическую боль. Моя рука опускается, и все фотографии выскальзывают у меня из пальцев, и, словно по команде, на экране телефона загорается сообщение.

Я тянусь к нему, подавляя крик, который хочу вырвать.

И хотя это слова на экране, от их веса у меня подгибаются колени. У меня перехватывает горло.

Аррен Лаудер.

Отмеченный смертью.

Оливия Лаудер.

Отмеченный смертью.

Эверетт Эйвери.

Отмеченный смертью.

Торин Эйвери

Отмеченный смертью.

Майя Эйвери

Отмеченный смертью.

Мое рыдание переходит во всхлип, когда я читаю имя Харпер, а затем Рути, а затем Ванессы. И так продолжается. Снова и снова. Называю каждого человека, с которым я общалась, каждого человека, который мне небезразличен.

Кто-то проник в дом без чьего-либо ведома и подложил это сюда. У них был легкий доступ к нам, и эта угроза только доказала это.

Телефон у меня в руке жужжит, и на экране появляется новое сообщение.

И я знаю, как положить всему этому конец.

И это означает возвращение на материк, в мой отель к моей сестре.

Все это никуда не исчезнет, выхода нет, по крайней мере, без трагических последствий, и моя жизнь не стоит всех их жизней.

Моя рука болит от