Зайки больно кусаются? - Тома Глуб

В тире Глеб выбивает все, что можно выбить, даже не меняясь в лице. Он вручает мне гигантского плюшевого зайца, и Ник ржет:

— Ну конечно. Заяц. У тебя вообще есть чувство меры?

— Нет, — спокойно отвечает Глеб, улыбаясь.

Потом было караоке…

Маленькое помещение в подвале с липкими столами и диско-шаром под потолком. Сначала я прячусь за стаканом, а потом Ник хватает микрофон и поет что-то из девяностых так ужасно и так громко, что я перестаю стесняться. И тоже пою. Плохо. Громко. Со слезами на глазах.

Глеб не поет. Он спокойно сидит, откинувшись на спинку дивана, и рассматривает меня.

Когда я сажусь рядом, запыхавшаяся, с горящими щеками, он наклоняется к самому уху, чтобы перекричать музыку. Только он не кричит, а с придыханием, тихо говорит:

— Фальшивишь страшно. Продолжай…

Я почему-то улыбаюсь еще сильнее.

Ник в этот момент возвращается с микрофоном и садится с другой стороны. Он кладет руку на спинку дивана за моей головой, и я снова оказываюсь зажата между ними. Но мне совершенно не хочется двигаться… Или встать, чтобы не быть с ними так близко…

Мы едим бургеры в час ночи. Прямо в машине на парковке. Жир течет по пальцам, и впервые мне совершенно все равно. И никто не комментирует мою фигуру.

На море мы не успеваем, потому что оно как бы слишком далеко… Но Глеб обещает, что может быть, в следующий раз… Я ничего не отвечаю. Слишком хочется ему поверить…

И весь день…

Я чувствую обоих, но ощущается это совершенно по-разному. Рядом с каждым из них это ощущается все иначе. Прикосновения, шепот, улыбки и намеки… Все так странно и так хорошо одновременно…

Ник все время трогает. Ловит за запястье, когда я спотыкаюсь. Кладет ладонь на затылок, когда наклоняется что-то сказать. Дергает за капюшон. Смеется мне в ухо. Он трогает меня так естественно, будто даже не думает об этом.

Глеб смотрит много на меня. Рассматривает. О чем-то думает постоянно… Он почти не касается, но всегда рядом, словно стеной защищая меня от этого мира…

Ник действует сразу. Глеб почти ничего не делает, и от этого почему-то хуже.

И я не знаю, что делать с тем, что мне нравится и то и другое.

Это происходит на парковке над рекой.

Ник вышел из машины покурить, Глеб отошел к парапету ответить на звонок. Я сама не замечаю, как выхожу следом. Река внизу черная, с оранжевыми пятнами фонарей. Уже давно стоит ночь… Ветер холодный. Ник стоит, опершись о капот. Когда я подхожу, он гасит сигарету и поворачивается ко мне.

И не ухмыляется привычно. Просто смотрит. Под фонарем его красные волосы выглядят еще ярче. Темные глаза кажутся совсем черными.

— Сегодня тебе было хорошо? — спрашивает он тихо.

— Сегодня было… — я не нахожу слова. — Да. Очень.

— Хорошо.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Еще шаг и он прижимает меня к себе. На таком расстоянии я чувствую тепло его тела. Вижу шрам на скуле совсем близко. И вижу, как он смотрит на мои губы.

Он наклоняется.

И останавливается в сантиметре.

— Можно? — говорит он.

Одно слово. Хрипло. Его дыхание касается моих губ.

И я замираю.

Не от страха. От того, что меня никогда об этом не спрашивали. Ни разу за полтора года. Рома целовал, когда хотел. Трогал, когда хотел. Приходил, когда хотел. И я думала, что так и надо, что это и есть страсть — когда не спрашивают. А до Ромы… Надо мной, правда, издевались и похуже…

А тут… Почему-то именно от этого короткого вопроса меня прошибает сильнее всего.

Я не отвечаю. Я поднимаюсь на носки и целую его сама — сначала только прижимаюсь губами, коротко, почти неуверенно.

Он на мгновение медлит. А потом отвечает жестко и жадно. Одна рука ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы и чуть оттягивают голову назад, другая — на поясницу, ладонью вдавливая меня в себя. Он прижимает меня вплотную: грудь к груди, бедра к бедрам, жара его тела бьет сразу сквозь одежду. Это совсем не похоже на «нежно». Но мне нравится…

Я сначала теряюсь — слишком резко, слишком близко, слишком много… Через секунду уже отвечаю ему так же. Губы у него горячие и чуть горькие от дыма, суховатые по краю… Он раскрывает мне рот своим, и язык касается моего. Не глубоко, не жадно до конца, только чтобы дать почувствовать вкус: дым, тепло, чуть солоноватый привкус его кожи… Он целует так же, как делает все остальное: без колебаний, будто имеет на это право…

Я выдыхаю ему в рот и хватаюсь за его футболку, чтобы не упасть. Ткань сминается в кулаках. Колени уже не держат.

Когда он отпускает, губы остаются припухшими и мокрыми, во рту еще стоит его вкус. У меня дрожат колени и я еле стою на ногах…

— Ну вот, — говорит он хрипло. — Теперь ты точно наша.

Я оборачиваюсь. Не знаю зачем. Просто оборачиваюсь.

Глеб стоит у парапета. Телефон в опущенной руке. Он не звонит. Он не отвернулся. Он смотрел. Смотрел на нас…

Я ловлю себя совсем на другом желании. Мне не становится неловко. Наоборот. Мне вдруг хочется, чтобы он ревновал. Мне хочется хоть какой-нибудь реакции — чтобы он подошел, оттолкнул Ника или притянул меня, сказал хоть что-нибудь, только перестал смотреть так спокойно…

Я иду к нему. Ник за спиной молчит.

Глеб не двигается. Ветер треплет его белые волосы, а лицо остается спокойным.

Я останавливаюсь в шаге и встречаюсь с ним взглядом.

— Не смотри на меня так, Даша, — говорит он низким ровным голосом.

— Как?

Он молчит секунду. Его взгляд на секунду опускается к моим губам, еще влажным от поцелуя.

— Будто хочешь проверить, что будет, если я действительно отреагирую на это…

Обратно мы едем молча.

Ник за рулем. Музыка на этот раз не орет. Из колонок доносится лишь тихое бормотание низкого женского голоса. За окнами мелькают фонари и темные дома. Я сижу впереди, с плюшевым зайцем на коленях, и чувствую затылком взгляд Глеба. Но не поворачиваюсь. Не могу.

Губы до сих пор горят. Ник иногда задевает мой локоть. Каждое случайное касание я замечаю слишком хорошо и слишком остро реагирую. А сзади Глеб за всю дорогу не произносит ни слова, и от этого только хуже…

«Не смотри