После развода. В его плену (СИ) - Устинова Мария

Смотрю на него и даже холод перестаю ощущать. Рот кривится, словно еще что-то хочет сказать: ты моя или я люблю тебя… Мое маленькое сердце бьется так горячо и быстро, что я впервые ощущаю, что живу. Именно здесь. Среди снега и смерти.

К нему подбегает мать.

Трясет, заливаясь слезами, словно это поможет его спасти.

— Лука, сынок!..

Поодаль, прижавшись к надгробию, плачет Карина. Сидит прямо на снегу в пальто из чернобурки. Платок съехал, темные волосы рассыпались по спине.

Я, наконец, начинаю что-то ощущать. Меня колотит от страха и холода, руки трясутся. Все тело болит, ноет после его страшных объятий. Прижимаю пальцы к губам — на них кровь.

Не моя.

Это кровь Луки.

Я вся в ней…

Пальто, платье, шея, руки. Он прижал меня к ранам. Лужа расплывается под ним, топя снег.

— Влад, — оглядываюсь, пытаясь найти взглядом, но его нет.

Вдалеке орут сирены скорой помощи, полиции, скоро все будут здесь. Его арестуют. Ищу силуэт Влада за памятниками и крестами, черными силуэтами деревьев, у машин.

Нет нигде.

От одиночества выкручивает нутро.

— Инга Сергеевна, — второй телохранитель помогает подняться. — Вас зацепило?

— Это не моя кровь, — в шоке шепчу я, снова и снова переживая, как мы падаем на снег вместе, его поцелуй и то, как Лука ползет ко мне в последнем, отчаянном рывке: «Инга… Инга!».

Не к матери.

Не к Карине…

Ко мне.

— Где Влад?

Телохранитель не отвечает.

Бросается к следующей по очереди — орущей Карине, она орет так истошно и рыдает, держась за живот, словно только теперь поняла, что случилось. Подобрав полы пальто, идет к Луке, вопя:

— Лука-а-а, любимый!..

На меня не смотрит никто.

Словно я пустое место. Причина всех этих бед.

В животе появляется боль, и я кладу руку сверху. Пальцы совсем замерзли. Пытаюсь дышать ровно, но не получается — горло перехватывает.

И раз…

Как давно я не считала.

Но глядя на Луку, понимаю, что иначе не успокоюсь.

Возьми себя в руки, Инга.

Во рту еще его вкус.

Два.

Павел умер.

Я вижу это потому, что охрана его больше не спасает. Диканов-старший лежит, раскинув руки, с головой укрытый пальто Сергея.

Три.

Я твоя.

Нет, больше нет.

Луке еще пытаются остановить кровь. У него мало шансов. Он столько ее потерял… А может быть, охрана продолжает потому, что мать заставляет его спасать.

— О, боже, — зажмуриваюсь от боли.

Пытаюсь уйти, опираясь на надгробие — принадлежит деду Дикановых, еще шаг и цепляюсь за следующее.

Живот ноет.

То ли от нервов, я иду и почти ничего не вижу из-за слез, то ли Лука слишком сильно меня придавил. Плечи болят от его рук. Губы болят. Душа просто выворачивается наизнанку. Только сердце живое.

Я ухожу под истошные вопли Карины, и сама начинаю орать сквозь слезы.

Боль в животе не дает дышать.

Будь оно все проклято!

Дикановы вывернули мне сердце наизнанку, выпотрошили душу — всю меня в клочья изорвали.

Я сгорела в них.

И раз…

Выхожу за ограду семейного участка.

Прислоняюсь к стволу дерева.

В меня не стреляют. Снайпер уже бы снял меня, если бы хотел. Сегодня не я была целью. Мне плохо. Стою, глядя в пустоту, вспоминаю его шепот и сдвинуться не могу.

Его больше никто не слышал.

Только я.

«Моя Инга».

«Никому не отдам».

И два…

— Инга! — сбоку подбегает Глеб, налетает, словно пытается оградить от всех. — Что с тобой, тебя зацепило⁈ Инга⁈

— Живот, — слабо выдыхаю я, — болит.

Бледная, смотрю мимо.

Просто не могу сосредоточиться.

Три.

Он из-за меня приехал.

Он так хотел со мной поговорить, только я не ответила. Он все время смотрел, потому что ждал, когда церемония закончится.

Ждал, чтобы подойти и сказать это.

«Я люблю тебя».

«Я тебя не отдам».

Не знаю, что Лука планировал делать после — принести извинения по требованию отца, или убить Влада, чтобы освободить дорогу себе. Теперь я этого никогда не узнаю.

Я не твоя.

Больше — нет.

Ты больше надо мной не властен.

— Владислав Николаевич, вы готовы дать показания?

В наручниках, в знакомом казенном кабинете Влад чувствует себя спокойно.

Сколько на свободе пробыл?

Месяца три?

Возвращается в знакомую среду. Даже если сядет. В прошлый раз — за грешки младшего, в этот хоть за свои.

За убийство брата.

Он смотрит перед собой, игнорируя следователя. Тот вздыхает, предлагает закурить, а когда Влад отказывается, снимает с него наручники.

— Примите мои соболезнования, Владислав Николаевич, в связи со смертью вашего дяди.

Он мрачно кивает.

— Только он мой отец, а не дядя.

Скорая, прибывшая на кладбище, зафиксировала смерть. Влада к тому моменту там уже не было. Ему сказали по дороге в полицию, что отца больше нет.

Он ничего не почувствовал.

Только пустоту внутри.

До сих пор ничего не чувствует, словно шок отбил нервные окончания.

Только о ней думает.

— Когда разрешат позвонить домой? Моя жена беременна.

— После дачи показаний. Вы видели, что произошло? Опишите, что было перед выстрелом.

Они ведь не о Луке спрашивают.

Про отца.

Что он видел?

Влад пытается вспомнить и качает головой. Ничего. Ничего!

— Ничего такого не заметил. Мы стояли вокруг могилы, прощались с братом. По сторонам не смотрел.

Он был так сосредоточен на Луке и предстоящем покушении, что не видел ничего вокруг! Как и многие, черт… Ведь убийство отца было не просто хорошо продумано и спланировано. Стрелял профессионал. Но дело не только в этом: заказчик специально готовился к этому моменту.

К прощанию с Денисом.

Ничего особо не скрывали. Весь город знал, что семья потеряла младшего, и многие были в курсе, что для поминок ждали, когда прилетит тетка. Запланировали определенную дату.

Не исключено, кто-то из персонала слил.

Из обслуги или знакомых.

Все знали, что Влад и Лука на ножах. Что он ушел из семьи. И если вся семья сойдется у одной могилы, то внимание охраны будет направлено на братьев.

Это значит, что заказчик либо предугадал, что на поминках соберется вся семья, а для этого нужно хорошо их знать. Либо их разговор с отцом, когда Влад согласился прийти, прослушивали. Или он сказал кому-то из своих для подготовки поминок: охрана знала, прислуга…

Но у них специально отобранные люди.

Их не так просто подкупить.

Нужно искать подход, слабые места. Это непросто!

— Я знаю, кто заказчик, — Влад смотрит в окно, уходя в себя.

Вспоминает, оцепенев, разговор, в котором узнал, что Павел его отец, а не дядя. Этот человек хорошо их знал, имел представление об их семье. Более того…

— Он угрожал Павлу, я неправильно это интерпретировал. Его зовут Виктор, давний знакомый отца, я расскажу, как его найти.

Деньги в сумках.

Одежда. Особенно напрягала одежда, если платишь гонорар в таком размере, зачем вместе с деньгами передавать комплект одежды? Только для дела. Слишком поздно он понял, кому и за что был тот гонорар. Виктор заплатил киллеру.

Сука!

Он был слишком замотан проблемами с общаком и братом, беременной женой, чтобы это понять!

Это стоило отцу жизни!

Впервые с момента на кладбище он ощущает боль. Сильную, сверлящую боль по ошибке, которую уже не исправить. Боль вины.

— Вам плохо?

— Я хочу позвонить жене. У вас еще есть вопросы?

— Почему стреляли в Луку Диканова?

Влад облизывает губы.

— Я отказываюсь говорить.

На него пытаются давить, но он молчит.

Вспоминает, что было на кладбище, как он хрипит:

— Инга.

Под щекой тает снег. Вывернутые запястья болят, пока охрана отца обыскивает его.

Сердце колотится на адреналине.

Не потому, что сам стрелял.