Зайки больно кусаются? - Тома Глуб

Я сижу в костюме кролика под мужским пиджаком на четырнадцатом этаже, напротив двух мужчин, о которых Рома говорил с придыханием, и передо мной ставят тарелку с пастой.

Это самый абсурдный вечер в моей жизни. И почему-то я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Ешь, — говорит Глеб.

— Я не могу есть, — я смотрю на пасту, как на сложную задачу. — У меня корсет под платьем…

— Расшнуруй.

— Здесь? — я давлюсь воздухом.

— Я отвернусь, — предлагает Ник с самым честным лицом и тут же, не выдержав, ухмыляется одним углом рта. — Нет, вру. Не отвернусь.

Я перевожу на него взгляд. Он смотрит прямо на меня, а на его лице столько наглого веселья, что я выдыхаю. Еще не смеюсь, но уже близка к этому.

— Ты всегда такой? — спрашиваю я, и в голосе, к моему собственному удивлению, что-то похожее на вызов.

— Какой?

— Наглый.

— Не, — он накручивает на вилку свою пасту с абсолютно невозмутимым видом, и только глаза блестят. — Иногда я сплю.

Глеб молча расстегивает часы, откладывает их на стол, будто устраивается здесь надолго, и придвигает ко мне хлеб. Просто придвигает. Не смотрит на меня. Я молча беру кусок и ем. И это самый вкусный хлеб в моей жизни.

Телефон лежит экраном вверх рядом с тарелкой.

Он загорается.

«Прости».

Я переворачиваю его. Через минуту он вибрирует снова, но я уже не смотю и молча ем дальше. Ник рассказывает, как в прошлом году они с Глебом застряли на три дня в аэропорту в Стамбуле.

— Я не спал в пиджаке, что ты несешь? — роняет Глеб.

— Ты спал. Ты храпел, блять, на всю випку..

— Я не храплю…

— Ты храпишь, как турбина, — Ник поворачивается ко мне и понижает голос до шепота. — Люди на соседних гейтах просыпались.

— Я не храплю, Ник.

Голос у Глеба ровный, но на скуле дергается мышца, и я вдруг понимаю, что ему это действительно неприятно. А Ник это знает, и делает нарочно. Делает это для меня.

И тут я смеюсь. Первый раз за вечер. Смех выходит странный, сдавленный, и я прикрываю рот пушистой манжетой. Ник смотрит на меня с таким торжеством, будто выиграл кубок.

Телефон вибрирует снова.

Я переворачиваю его на секунду, чтобы отключить совсем.

«Ты где?»

«Не устраивай цирк».

«Ты реально уехала с ними?»

«Даша, возьми трубку».

Двенадцать пропущенных. Я не заметила, что их так много.

— Он пишет, — говорю я вслух, зачем-то. Голос звучит по-детски тонко, и я его ненавижу.

— Ага, — Глеб не поднимает глаз от тарелки. — Ты смотришь на телефон каждую минуту.

— Я не…

— Каждую минуту, ага, — он наконец смотрит на меня. — Ты вовсе не обязана брать трубку после всего что он сделал.

Я блокирую экран. Кладу телефон в карман его пиджака. Пиджак от этого становится еще тяжелее.

— Ты замерзла? — спрашивает он.

— Нет.

— У тебя губы синие.

Это правда. Пальцы тоже холодные. Я держала их под столом, чтобы никто не видел.

Ник подзывает официанта, что-то говорит, и через минуту передо мной ставят большую чашку какао с зефиром. Такие обычно приносят детям. Я смотрю на нее, потом на него.

— Что? — он вскидывает брови, и красные пряди падают на лоб. — Ты выглядишь как человек, которому нужно какао. Не спорь.

Я обхватываю чашку ладонями и какое-то время просто вдыхаю приятный аромат. Делаю глоток, и молочная пенка, конечно же, остается на верхней губе. Я чувствую это и тянусь за салфеткой.

Ник успевает раньше.

Он просто наклоняется через стол и медленно стирает пену большим пальцем от уголка к середине, глядя не на губы, а мне в глаза. Потом облизывает палец. Не прячась. С таким видом, будто это самая естественная вещь на свете.

— Сладко… — сообщает он.

Я забываю, как глотать.

— Ник, — говорит Глеб, не поднимая головы от тарелки.

Его голос звучит совершенно спокойно. Ник откидывается назад, как будто его дернули за поводок, но ухмыляется мне так, что становится ясно: он и не думал слушаться. Он просто решил подождать.

— Мы, кстати, уже встречались, — говорит Ник. — Ты не помнишь?

Я поднимаю голову. А Ник продолжает:

— Мельком. На дне рождения Ромы, зимой. Ты тогда стояла у бара в черном платье и весь вечер собирала за всеми стаканы.

Я вспоминаю длинный стол, толпу незнакомых людей, и Рому, который знакомил меня со всеми и никого не представлял мне. Две фигуры в дальнем углу. Кажется. Но я не уверена.

— И на корпоративе. И в «Гранате», в июне. Ты приехала за ним, а он был в хлам, — Ник говорит это буднично, словно перечисляет список покупок. — Ты его тогда на плече тащила до машины. Он тебе что-то орал…

Мне становится жарко. Я не помню, чтобы там был кто-то еще. Я тогда вообще никого не замечала, кроме Ромы.

— Вы это видели? — щеки горят так, что, кажется, можно греть руки.

— Мы много чего видели, — говорит Глеб тихо, и его светлые глаза темнеют, как небо перед грозой.

И я понимаю, что они давно заметили меня. Они наблюдали за мной. И запомнили. А я даже не догадывалась, что привлекала столько внимания.

— Я еще тогда спросил Рому, — говорит Ник, откидываясь на спинку стула, — за какие заслуги такому придурку досталась такая девушка.

Глеб медленно поворачивает к нему голову и предостерегающе обрывает его:

— Ник…

— Что? — Ник даже не думает смущаться. Он смотрит прямо и нагло, усмехаясь без малейшей тени веселья. — Она все равно когда-нибудь должна была узнать.

Квартира Глеба занимает весь верхний этаж.

Лифт открывается прямо в квартире.

Сначала — небольшая прихожая, а за ней огромное, почти пустое пространство. Тихое настолько, что я невольно начинаю идти тише.

Три стены здесь стеклянные. За ними раскинулся ночной город — тот же, что я видела из ресторана, только теперь он кажется ближе. Темный пол, огромный диван, на котором спокойно поместятся трое, и целая стена книг. Не аккуратных декоративных томиков, а настоящих — с потертыми корешками, торчащими закладками, следами чтения…

В квартире почти идеальный порядок. Только на столе осталась чашка, а на подлокотнике дивана валяется черная толстовка с красным капюшоном.

— Он живет сам?.. — тихо спрашиваю я Ника, кивая на толстовку.

— Я тут ночую тоже, — поправляет Ник. — Иногда. Когда лень ехать к себе.

— Всегда ты тут ночуешь, вообще-то, — говорит Глеб из глубины квартиры.

Он возвращается с вещами: серая футболка,