Зараза, которую я ненавижу (СИ) - Иванова Ксюша

Падаю на нее, придавливая сверху. И не жалея, не сдерживая себя больше, двигаюсь так, как того желает дорвавшееся тело.

Встречаемся взглядами.

И когда она начинает кончать, я вижу это по лицу! И это просто отрыв башки какой-то — ее судорожно распахнутые губки, ее порхающие ресницы, расфокусированный, словно уплывающий сквозь меня, взгляд!

Едва успеваю выйти из нее и, помогая себе рукой, разрядиться на ее подрагивающий животик.

Падаю рядом, выдыхая.

Сгребаю в объятья, устраивая ее голову на плече.

В комнате остро пахнет спермой и нашим желанием.

Вот оно счастье…

За окном серый рассвет.

На душе тоска.

Так бывает, когда понимаешь — прошлое есть, а будущего нет.

Ну, какое у нас будущее? Он женат. Я… Я стала одной из многих его женщин. И если когда-то мне казалось, что мы любили, что так и должно было быть, что судьба и все дела…

То теперь я понимаю, что наша связь — ошибка. Неправильно. И, по сути, никому не нужно продолжать.

Если бы ему было нужно по-серьезному, разве он бы пришёл ко мне такой? Развёлся бы. А потом уж… А так… Глупость какая-то. А может, он из-за ребёнка? Просто чтобы… Чтобы что?

Бред.

Сижу на краю кровати. Я уже давно не сплю. Успела собраться. А уйти не могу.

Смотрю на него.

Он спит.

Мой единственный мужчина.

Мой любимый.

Неверный.

Невозможный.

Но как бы мне хотелось вот так всю жизнь сидеть и смотреть на него!

Широкие плечи. На правом предплечье — тату, обвивает руку, спускается ниже локтя. Красиво. Его не было, когда мы жили вместе.

Никите идёт.

Лицо расслабленное, морщинки в уголках глаз разгладились. Он такой молодой сейчас с этой своей растрёпанной чёлкой.

Как же так? Почему не судьба? Но ведь не судьба! Я это чувствую.

На тумбочке вибрирует его телефон. Хватаю и отключаю, чтобы не разбудил.

Никита отворачивает голову от меня. И спит дальше.

Я успела разглядеть, кто звонил. Жена. Так и было написано, между прочим.

Беспокоится о нём. Ищет. Целую ночь мужа не было! Это вам не шутки.

Что он там Золотареву про развод говорил? Я слышала. Какой развод, если она вон… ищет его. Какой развод, если в телефоне она для него всё ещё «жена»?

Ну, вот, Ясенька, ты скатилась в разряд любовниц. Позор тебе.

Иди уже.

Не нужно продлевать агонию.

С трудом сдерживаю тяжелый вздох. Встаю и иду к выходу.

Зачем это всё было? Вчера казалось, что так будет правильно, но сейчас понимаю — нет, стало ещё хуже!

Выхожу, тихонько прикрывая дверь. Не оглядываюсь.

Та же самая девушка-администратор приветливо улыбается в холле. Ой, вот только не надо мне тут притворяться, что ты мне рада! В пять утра после бессонной ночи… Впрочем, какое мне до этого дело?

Вызываю с крыльца такси.

Жду его бесконечных пятнадцать минут, то и дело оглядываясь на дверь — вдруг он проснётся, вдруг догонет.

Даже успеваю загадать, что если проснется и догонет, то у нас всё обязательно будет… не факт, что хорошо. Просто будет у нас.

Но такси приезжает раньше, чем просыпается Никита.

Заглядываю к дочке. Не захожу, потому что сладко спит в обнимку с зайцем — страшно разбудить.

Заглядываю к Валюше. Уже не спит. Сидит в кровати с молитвословом — года два уже как она уверовала в Бога. Ну, как уверовала? Не до фанатизма. Но молитвы регулярно читает, отмаливая наши грехи.

Смотрит на меня из-под очков.

— Так! А ну-ка, иди-ка сюда, — хлопает по кровати рядом с собой. Конечно, увидела, что у меня глаза заплаканные — не сдержалась в машине. — С ним была?

Киваю, даже сказать ничего не могу — боюсь, разрыдаюсь сразу же.

Гладит по руке. Как мама когда-то.

— Ничего, девочка моя, если любит, всё наладит, всё решит.

Кто решит? Воронец? В прошлый раз уже «решил»! Из плаванья в женитьбу! Вот и всё решение. А так если подумать, мог ведь мир перевернуть, но меня найти! Ну, или хотя бы не жениться. Я вот не вышла же замуж. Даже не встречалась ни с кем… Значит, не так уж любил, раз променял меня на неё.

— Валюша, — внезапно решаюсь я. — Позвони Макаровне, пусть мне ключ даст. Поедем с Розочкой в деревню. На неделю. Просто подумаю. Решу, как быть. Просто мне очень надо…

— Конечно. Почему нет? — она прямо-таки расцветает в улыбке. — И я с вами! Что мне тут одной делать?

И всё идёт гладко — Золотарёв, шёлковый после вчерашнего, на сообщение о том, что либо я уволюсь, либо возьму неделю за свой счёт, выбирает второе.

И меня почти не мучает совесть за то, что кинула своих перед серьёзным мероприятием. У них теперь есть Воронец. Новый член команды. Ничего. Пусть поработает!

И муж Серафимы Гидеоновны отвозит нас в деревню.

И Розочка счастлива — бегает там на лужайке перед домом с сачком за бабочками.

Всё же хорошо?

Только предчувствие странное.

И я не нахожу себе места.

С тревогой вглядываюсь в сторону дороги. Господи, я даже себе не могу признаться, насколько сильно мне хочется, чтобы приехал… Но день проходит, а за ним — второй… А Никиты нет.

Сижу в плетеном кресле-качалке на веранде.

Лёгкий ветерок играет с подолом длинного сарафана — сто лет не носила такое, а сейчас вдруг захотелось. Валюша в доме смотрит очередной турецкий сериал, с чувством комментируя:

— Ох, мерзавка, так девочку подставила! Ну, ничего, ничего, Джан тебя вычислит…

Розочка возле забора играет в огромной куче песка. Серафима Гидеоновна с мужем планировали строить на участке второй дом для сына, но тот неожиданно уехал в Израиль, и планы воплощены не были. А вот песок и блоки так и лежат на участке до сих пор.

Мне дочку не видно — куча сбоку от веранды. Но постоянно слышен голосок. Она без конца разговаривает со своими игрушками и сама с собой.

Я знаю, если тишина — надо бежать. Если монотонное бубнение — всё в порядке.

Мысли крутятся-крутятся вокруг той ночи в гостинице. Меня то в жар бросает, тело вспыхивает, хочется сжаться и прикусить губу от слишком острых ощущений. То накатывают разочарование, обида и боль.

И это всё бурлит во мне, не находя выхода. Хочется то покричать чаечкой, то поплакать, то разбить что-нибудь. Но ни того, ни второго, ни третьего нельзя, не положено.

Заставляю себя думать о чем-нибудь другом. О том, что пахнет малиной — видимо, на соседнем участке созрела эта сладкая ягода. О том, что можно сходить на речку с Розочкой. О том, что пора уже идти и сварить на обед кашу…

Незаметно для себя начинаю дремать.

И во сне он меня преследует. В сознании вспыхивают картинки-кадры: он со спины, он глаза в глаза, он вскидывает бровь, он надо мной в постели. Он, он, он…

Слышу сквозь сон, как Розочка спрашивает кого-то из своих любимых плюшевых медведей, второй день как вынужденных перейти на песочную еду:

— Пррривет, кушать будешь?

— Буду, — отвечает ей этот медведь голосом Воронца.

Ну, дожилась! Даже во сне мне его голос чудится!

И вот ведь странное дело, я понимаю, что сплю, а проснуться не могу!

— Пирррожок или супчик?

— И первое, и второе. Голодный, как волк, — вполне здраво рассуждает медведь.

— Беррри ложечку, — старательно рычит малышка, прорабатывая букву «р», как я учила. — Вооот! Вкусненько тебе?

— Очень. Спасибо! Я ещё приду, ладно? На ужин.

— Ладно. Буду пиррожки печь.

— А мама где?

Стоп! Что?

Рывком просыпаюсь, одновременно резко садясь в кресле.

Подхватываюсь, уверенная, что это всё мне приснилось, почудилось, что нет там никакого медведя — Воронца!

Сбегаю со ступенек. Заворачиваю за угол.

И останавливаюсь, как вкопанная, прямо перед ним.

Щурится. Губы сжаты. По виду, так точно растерзал бы меня сейчас. Глаза красные, как будто ночь не спал.