Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

— О, нет, Элис, ты сделала для него гораздо больше, — отвечает де Вольф. — И я могу поспорить, он уже завтра попытается снова приказывать.

Вот теперь я окончательно сдаюсь, утыкаюсь носом в камзол Рейнара и даю волю слезам. Он даже не отпускает своих дурацких шуточек, только аккуратно похлопывает меня по плечу и двет выплакаться. Не знаю, сколько мы так сидим. Когда слезы наконец заканчиваются, Рейнар провожает меня до комнаты Кайана, а сам уходит к себе.

Я всю ночь прислушиваюсь к Кайану. Проверяю, не открылось ли снова кровотечение, стираю мягкой тряпицей капельки пота. К утру цвет лица Кайана становится здоровее, лоб уже не покрывает испарина, а дыхание окончательно выравнивается, даже свист и хрипы пропадают.

Не искал. Он просто не искал лечение! Боролся с болью, заставлял себя привыкнуть к ней, изматывал себя. И ведь наверняка все это время еще и грыз себя за то, что где-то сделал что-то не так. А сегодня почти добил себя окончательно, потому что иначе погибли бы мы.

— Дурак! — в сердцах шепчу я и прикасаюсь губами к его пальцам.

Я понятия не имею, как выглядят эти магические каналы, отличаются ли они от нервов и сосудов, как их лечить и в чем опасности. Но зато у меня есть записи отца. И золотолист.

К счастью, арканья природа берет свое, и раны затягиваются гораздо быстрее, чем на обычных людях — от мелких царапин на рассвете уже не осталось следа. И я позволяю себе задремать, не выпуская из рук ладони Кайана.

Меня будит тихий шорох открывающейся двери. В спальню входит де Вольф. Прихрамывая, но без трости, чтобы не стучать.

— Элис, если ты будешь не в состоянии держаться на ногах, ты ему не поможешь, — говорит Рейнар.

Он сам явно спал так себе. В его внешнем виде совсем нет привычного лоска — волосы растрепаны, вместо камзола только белая сорочка, распахнутая у горла и жилетка. Но маска и перчатки — на месте.

— Все хорошо, я тут вздремну, — отвечаю я.

— Нет. Ты сейчас идешь к себе, иначе я Бродягу на тебя натравлю, — качает головой Рейнар. — Я останусь с Когтем.

Прислушиваюсь к себе. Можно, конечно, выжать из себя все, а в нужный момент оказаться без сил, но мне они еще нужны. У меня планы на этот день, так что хотя бы два-три часа нормального сна будут в самый раз.

С трудом, оперевшись обеими ладонями на ручки стула, поднимаюсь. Спина болит, порез под повязкой ноет, а в голове как будто тумана нагнали.

— Если он проснется, дай ему настойку, которая на столике лежит. И не позволяй вставать, — оставля де Вольфу наказ. — Себя тоже береги.

Когда я просыпаюсь, комнату заливает яркий солнечный свет, а на столике возле кровати уже стоит поднос с кофе и свежими булочками, дразнящими своим ароматом. Все это подогревается маленьким артефактом с эфиролитом. Вероятно, у Рейнера есть какие-то интересные карманные штуки, о которых он лишний раз не рассказывает.

Я наскоро ем, заглядываю к Кайану, который спит под чутким присмотром в этот раз Марты. Мне дико хочется остаться, обнять шахдара, каждую минуту тратить на то, чтобы убедиться, что он жив.

Но сейчас важнее совсем другое — мне нужно заняться делом. Тем, что я умею лучше всего. И надеяться, что отец Элис был прав, как по свойствам золотолиста, так и по способу эффективного получения из растения действующего вещества.

Поэтому я спускаюсь в лабораторию. Проходя через кабинет, я замираю не несколько мгновений у стола и кутаюсь в шаль. Как будто мне стало зябко без шадхара, склонившегося над документами. Но именно ради него я и должна все сделать.

Распахиваю все шторы, впуская в помещение больше солнечного света. Разжигаю камин и открываю дверь в оранжерею. Ее отремонтированная часть изолирована от той, что пока еще пронизывается всеми ветрами, поэтому в кабинет хлынул не только поток света, но и свежий, но не холодный воздух.

Аромат влажной земли и зелени смешивается с плотным запахом бумаги и пыли, и я делаю глубокий вдох, как будто заставляю себя жить. Жить, как эта оранжерея, которая сейчас преобразилась, и уже не кажется, что она вот-вот рухнет на голову. Жить, как растения, которые выдержали холод приморской земли и леденящие ветра.

Прохожу вдоль рядов с сочными растениями разных оттенков зеленого до самого дальнего стеллажа. Там стоят кадки с молодыми ростками, которые посадили совсем недавно и горшок с тем самым золотолистом. Он вытянулся рядом с эфиролитом, листья стали мясистыми, а прожилки — яркими. Но их мало.

У меня есть надежда, но возможности экспериментов очень ограничены.

— Хозяйка! Я думал, сколько тебя еще ждать? — Бродяга сидит прямо на рабочей поверхности стола и что-то жует. — Что там с шадхаром?

Задав вопрос, он даже замирает, жевать перестает, а глазки-пуговки так смотрят на меня, что сразу становится понятно: этот «меховой воротник» на самом деле переживает за Кайана.

— Так сам бы туда сходил и посмотрел, ты же сейчас можешь — защиты нет, — говорю я, ставя горшок с цветком на стол.

Маленькие черненькие лапки сжимаются на куске сыра, а носик нервно двигается.

— Не хочу, — бухтит енот. — Ему не нравилось, когда я приходил к нему в комнату. Вот я и не буду.

Я вздыхаю, опускаюсь на стул и глажу его по пушистой голове.

— Внешне ему лучше, — отвечаю я. — А вот внутренне… Он использовал много эфира. Я понятия не имею, что сейчас с его магическими каналами и как это скажется на нем самом.

— Шадхар сильный, — кажется, что зверек хмурится. — Вредный, но сильный.

И когда только успел так прикипеть к Кайану?

— Тогда ты мне поможешь?

Енот аж весь подбирается. Засовывает оставшийся кусок сыра в рот и вытирает лапки о свое