Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Мам? — зову я, глядя на неё. Она стоит молча, вцепившись в руку отца. Она качает головой, когда отец задвигает её себе за спину.

— Я предупреждал тебя о том, что произойдет, — говорит он. — Я не могу допустить, чтобы мой ребенок присягнул Арии.

— Ты мог бы, — отвечаю я. Чувствую, как слезы текут по щекам. Я даже не заметила, как заплакала. — Это твое упрямство стоит у нас на пути. Какая, в конце концов, разница?

Его взгляд становится жестче.

— Если разницы нет, присягни Фиаме.

Вокруг нас собралась толпа, и это, возможно, самый унизительный момент в моей жизни.

— Я хотела присягнуть Фиаме, — отвечаю я. — Но это ты подтолкнул меня к такому решению. Ты не позволяешь мне вступить в Штормовую стражу, а я никогда не хотела выходить замуж за Нокса.

По залу проносится шепот удивления. С каждым моим словом ситуация становится только хуже. Отец наклоняет голову и изучает меня — по-настоящему смотрит на меня, возможно, впервые в жизни.

— Нокс — причина, по которой ты это сделала?

— Я пыталась сказать тебе, — говорю я. — Ты отказался слушать. Ты даже никогда не спрашивал.

— Ты не сделаешь меня виноватым, Поэт.

Он произносит это с такой яростью, что меня словно бьют под дых. Я бросаю взгляд на мать, выглядывающую из-за плеча отца.

— Не смотри на нее, — говорит он мне. — Ты не найдешь там союзника.

Я проглатываю растущий ком в горле.

— Поэт, просто присягни Фиаме, — говорит Нокс. — Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

— Нет, — говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. — Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.

Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые — они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.