Цена перемен - Юлия Арниева

— Держи! — вдруг раздался короткий окрик Дика, карету рвануло так, что меня бросило на дверцу и мы понеслись. Понеслись вразнос, со страшным грохотом, когда копыта и колеса теряют общий лад и каждое бьется само по себе. Корзина слетела с сиденья, яблоки запрыгали по полу; деревянный бриг ударился о стенку и загремел под лавкой. В окне косо мелькнула изгородь, потом небо, потом канава — совсем рядом, под самым колесом, с темной водой на дне, — карету мотало и кренило, а наверху, сквозь общий рев, гремел голос кучера — одна протяжная, властная нота, осаживающая, тянущая вожжи, забирающая вправо, на подъем, прочь от обрыва.

Я сделала единственное, что имело смысл: сгребла Эдмунда с сиденья вниз, на пол кареты, спиной к передней стенке, и накрыла собой, упершись ногой в противоположную лавку. Мальчик не закричал — он вцепился в мой редингот обеими руками и смотрел на меня снизу огромными глазами, в которых уже готов был закипеть ужас.

— Все хорошо. Лошади просто торопятся домой. Держись за меня и считай за мной. Один, два…

— О… один, — выдохнул Эдмунд, сжимая пальцы изо всех сил. — Два… три…

Карету швырнуло, ударило колесом о что-то твердое; треснуло дерево, меня приложило плечом о стенку так, что искры пошли из глаз. За окном проскочили тени верховых — Норт и Дик уже прижали лошадей к упряжке, помогая кучеру срезать угол. Канава из окна ушла назад. Голос на козлах уже не кричал, а говорил — низко, на одной ноте, как говорят с лошадьми, когда те начинают слушать, — и рваный грохот понемногу собирался обратно в ритм: реже, реже, тяжелый сбивчивый галоп, затем рысь…

— … шесть… семь…

Карета встала. Тишина навалилась такая, что я услышала все разом: хриплое дыхание лошадей, скрип осевшего кузова, жаворонка высоко над полем и голос Эдмунда, который продолжал считать мне в грудь:

— … шесть… двадцать семь…

— Ну вот и все, — я разжала руки, которыми все еще прижимала его к себе и ободряюще улыбнулась. — Вы досчитали…

Дверца распахнулась. Норт — соскочивший с коня, без шляпы, с серым лицом и ссадиной на скуле — оглядел нас одним быстрым взглядом, от которого ничего не укрылось: целы.

— Миледи. Мастер Эдмунд. — Голос у него сорвался. — Живы… Старик на козлах едва удержал, если бы не прижали с боков…

— Спасибо, Норт, — ответила я, выбираясь наружу на дрожащих ногах и принимая Эдмунда. Мальчик тут же схватил меня за руку и больше ее не выпускал. — Что произошло?

— Не знаю, миледи… но лошади так себя не ведут без причины. — ответил Норт, подходя к упряжки вместе с кучером. Левая лошадь — рослая гнедая, ходившая в паре шестой год, — вся была в пене и крупно дрожала. Норт огладил ее, что-то шепнул, повел ладонью по крупу и замер.

— Вот, миледи. Взгляните сами.

На лоснящейся от пота коже, у самого бедра, наливался темный подтек — свежая ссадина с рассеченной посередине кожей.

— На повороте она разом мотнула головой и рванула, будто ее ожгло, — проворчал кучер, вытирая пот со лба. — Я еще подумал: слепень, да откуда в марте слепни. А это вот что. Бросили чем-то, миледи. Камнем из пращи — с руки так не достать, мы шли посередине дороги.

Норт медленно обошел экипаж, ощупывая ремни, вальки и каждое кольцо, — поправил съехавшую шлею, осмотрел треснувшую боковину кузова и вынес решение: ехать можно, шагом, до дома дотянем. Подручная лошадь была цела — только косила глазом и прядала ушами, не веря наступившей тишине. Эдмунд, не выпуская моей руки, потянулся другой ладошкой к ее морде; лошадь шумно обнюхала его пальцы, и мальчик в первый раз с самого поворота вздохнул полной грудью.

— А где Дик? — спросил он.

— Дик, мастер Эдмунд, поехал осмотреть рощу, — ответил Норт. — Едва увидел, что упряжка выровнялась и карете ничто не угрожает, — так и пошел галопом, вон туда, к орешнику. — Он глянул на меня поверх головы мальчика и прибавил совсем тихо, одними губами: — Кто бы там ни был, Дик его найдет.

Дика мы прождали, пожалуй, около четверти часа, хотя по моим ощущениям прошла целая вечность. Кучер успел собрать разбросанное по полу: корзину, яблоки, укатившийся под лавку бриг, а Норт ещё раз обошёл упряжку и остался возле лошадей. Он гладил гнедую по морде и тихо шептал ей что-то не то успокаивая, не то извиняясь за весь человеческий род.

Эдмунд, всё так же крепко держась за мою руку, изо всех сил старался не смотреть в сторону рощи, но взгляд его всё равно то и дело возвращался к деревьям.

— А если там разбойники? — спросил он наконец шепотом. — Как в книгах?

— В книгах разбойники нападают на почтовые кареты с золотом, сэр. А в нашей карете только холодная телятина да пряники. — Мой голос звучал ровно, и эта спокойная уверенность подействовала на мальчика лучше любых долгих заверений. — Дик просто поехал проверить, что напугало лошадей. Он сейчас вернётся.

— А если…

— Он вернётся, сэр.

Когда между стволами, наконец, мелькнуло движение, мы заметили его одновременно.

Дик возвращался шагом, не торопясь. В седле перед ним, прижатый сильной рукой поперёк живота, сидел ребёнок.

Это был мальчишка лет семи — в куцых шерстяных штанах и драной суконной жилетке поверх холщовой рубахи, перехваченной бечёвкой. Он не вырывался. Сидел перед Диком, втянув голову в плечи, и смотрел исподлобья, ожидая худшего.

Остановив коня у кареты, Дик спешился и опустил мальчишку на землю, не выпуская, впрочем, ворота его рубашки.

— Вот, миледи. — В голосе Дика слышалась виноватая досада. — Больше в роще никого. Есть следы от мужских сапог, уходят к почтовому тракту. Там его, верно, ждал конь: отпечатки глубокие, но уже не свежие. А этот сидел на дубу у самой опушки. Я бы не заметил, да ветка треснула. — Он встряхнул мальчишку за плечи — без злобы, просто проверяя улов.