Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

Я села на кровати, и простыни скользнули по моей коже, холодные и влажные от пота — я не заметила, когда вспотела, но теперь чувствовала, что моя ночная рубашка прилипла к спине, и мурашки побежали по позвоночнику от контраста между теплом внутри и прохладой комнаты. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, сжимая себя в клубок, как ёжик, который только что пережил первую зимнюю стужу. Брошь я продолжала держать в ладони, сжимая её в кулаке, и чувствовала, как её тёплый металл касается моей кожи, продолжая напоминать о сне.

Я долго смотрела в окно. Снег наконец пошёл сильнее — он падал не редкими, тающими хлопьями, а настоящей белой пеленой, которая ложилась на серый асфальт, на крыши машин, на голые ветки тополей, покрывая их пушистой, сияющей шапкой. Снежинки кружились за стеклом, каждая — крошечное, хрупкое чудо, которое существовало лишь несколько секунд, прежде чем растаять или слиться с другими. И в этом сне, в этом его движении, в том, как он мягко подсвечивал серое утро, мне померещился отблеск того самого розового солнца, которое каждое утро вставало над Дартисом. Он был слабым, почти неуловимым, но я видела его — оттенок малинового и золота, который дрожал на поверхности белых снежинок, как воспоминание, которое не хочет умирать.

— Я помню, — прошептала я в пустоту комнаты, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Я помню каждое слово. Я помню, как пахла та роза. Я помню, как дрожали твои руки. И я верю тебе. Я верю, что ты придёшь. Я верю, что это был не просто сон, а мостик, который мы построили вместе, через все эти расстояния.

Я подошла к окну, и кафельный пол под босыми ногами был холодным, почти ледяным — я почувствовала, как стужа поднимается от пяток к икрам, но не обратила на неё внимания. Я коснулась пальцами холодного стекла — оно было влажным от испарений, и мои отпечатки остались на нём, два полупрозрачных пятна, которые медленно затягивались туманом. Я прижала ладонь к стеклу, и на мгновение мне показалось, что я чувствую, как за ним, за этим серым днём, есть что-то ещё — не просто город, не просто осень, а та самая тонкая грань, которая отделяет меня от Дартиса. И в этот момент где-то внутри меня зажглась маленькая искра. Она была слабой, как огонёк спички в ветреную погоду, но она была живой. Она пульсировала у меня в груди, рядом с брошью, и я знала, что это — надежда. Или магия, которая наконец перестала прятаться. Или просто знание, которое пришло из сна, из тех слов, что он сказал мне, — что всё будет хорошо, что я не потеряна, что меня ждут.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам, я улыбнулась — широко, до боли в скулах, до тех самых морщинок в уголках глаз, которые появляются только у по-настоящему счастливых людей. И эта улыбка была настоящей. Впервые за три долгих, серых, земных месяца мои губы сложились в улыбку, которая не была натянутой, не была фальшивой, не была вежливой маской для клиентов.

Звонок от родителей застал меня в лавке, когда я как раз раскладывала новые пучки сушёной мяты по стеклянным банкам — их только что привезла бабушкина знакомая травница из пригорода, и они ещё пахли полем, влажной землёй и чем-то неуловимо сладким, что всегда сопутствует свежесобранным травам. Я аккуратно расправляла потемневшие листочки, вдыхала их пряный, чуть горьковатый аромат, и этот запах на мгновение вернул меня в детство, когда я сидела на бабушкиной кухне и наблюдала, как она развешивает пучки на верёвках под потолком. Телефон завибрировал на деревянном прилавке, и его резкий, чужой звук разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть и чуть не уронить банку. На экране высветилось имя — «Мама», и я почувствовала, как в груди что-то сжалось: смесь вины и тоски, которая всегда поднималась во мне при мысли о том, что я так редко их навещаю.

Я взяла трубку, и голос мамы зазвучал в динамике — бодрый, даже чуть навязчивый, с той особенной интонацией, которую она включала, когда хотела скрыть тревогу за излишней весёлостью, словно надевала яркую маску поверх усталого лица. Она говорила быстро, чуть торопясь, и я слышала, как на заднем плане папа включил телевизор — знакомый гул новостей, который всегда сопровождал наши разговоры, когда я звонила им вечером.

— Васенька, мы уже три месяца тебя не видели! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала та лёгкая укоризна, которую я знала с детства. — Отец говорит, что соскучился. Да и я тоже. Ты совсем перестала появляться, даже на праздники не заехала. Мы так ждали тебя на день рождения папы, а ты прислала только открытку. Он, конечно, не показывает, но я-то знаю — он обиделся.

Я слушала её и смотрела на свои руки, которые всё ещё держали пучок мяты, и чувствовала, как пальцы слегка дрожат. Мне хотелось сказать, что я не могла приехать, что я была не в себе, что я пыталась собрать себя по кусочкам, как разбитую чашку, и не было ни сил, ни желания выходить из этого серого кокона, который обернулся вокруг меня. Но вместо этого я слушала, как мама продолжает: она рассказывала, что пироги уже остыли на столе, что бабушка Серафима на днях заходила и спрашивала обо мне, что соседка с первого этажа родила двойню и все такие счастливые, а я всё не еду.

Я хотела отговориться — сказать, что много работы, что клиенты, что простуда, что дождь, что угодно. Но в глубине души я понимала: разговор с мамой, когда она настроена решительно, невозможно перенести. У неё был особый дар — мягко, но настойчиво продавливать мои защиты, и я знала, что если сегодня я откажусь, то завтра она сама приедет ко мне, со своим неизменным пирогом и тревогой в глазах, и тогда я не смогу спрятаться за прилавком. К тому же в последнее время мне действительно было одиноко — квартира и лавка стали моей тюрьмой, их стены давили, воздух казался спёртым, и даже Барсик не оставлял в ней своих рыжих волосков, чтобы напомнить о прошлом.

— Хорошо, мам, — выдохнула я, и воздух вырвался из лёгких с тихим, почти неслышным стоном облегчения.