Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Я медленно, пробуя слово на вкус, повторил:

— Леди?

Бьёрн утвердительно кивнул, и в его глазах блеснул хищный огонёк первооткрывателя.

— Истинная леди... Темноволосая, статная, с тем колдовским взором, что лишает воинов сна. Манкая, ярл, как сирена в тумане.

Догадка молнией прорезала мои мысли.

— В платье цвета глубоких сумерек? — спросил я, уже зная ответ.

Бьёрн замер, уставившись на меня с нескрываемым изумлением.

— Именно так.

— И с тонким серебряным обручем, вплетённым в косы? — добавил я, восстанавливая в памяти её облик.

Лицо моего фелага расплылось в широкой, довольной улыбке, какую можно встретить лишь у заговорщиков, сошедшихся в одной цели.

— Ага! Значит, и твой взор не прошел мимо этой жемчужины!

Я лишь тихо вздохнул, чувствуя, как нити интриги сплетаются в тугой узел.

— В общем, — продолжал Бьёрн, и голос его так и лучился самодовольством, — завтра под сенью старых вязов у них назначено свидание. Наш добрый Орм не теряет времени даром.

Я некоторое время хранил молчание, глядя в пляшущее пламя свечи, прежде чем произнести со всей серьёзностью:

— Это кузина моей жены, Бьёрн.

Он недоуменно моргнул, словно я заговорил на латыни.

— Да? И что с того?

— Она плоть от плоти того самого бастарда, что приходится братом моему тестю. В её жилах течёт кровь, замешанная на старых обидах и тайных притязаниях.

Бьёрн пренебрежительно фыркнул, как конь, почуявший лишнюю кладь, и размашисто махнул рукой.

— Да брось ты, Хокон! Оставь эти родословные летописцам. Девка она и есть девка, какие бы шелка ни шуршали на её бедрах. Ну, платье подороже, ну, личико чище, чем у судомойки — вот и вся разница.

Я лишь медленно покачал головой, чувствуя, как за этой внешней простотой проступает тень опасности.

— Может быть, друг мой... Может быть. Но помни: не всякий цветок, что благоухает в замковом саду, лишён ядовитых шипов.

Я медленно поднялся, чувствуя, как усталость невидимым грузом оседает на плечи.

— Ладно, — мой голос прозвучал глухо в полумраке комнаты. Я задержал взгляд на пляшущих языках пламени, которые, казалось, нашёптывали древние пророчества. — Утро вечера мудренее, Бьёрн.

Я коротким жестом указал на ложе:

— Ложись. С первыми лучами солнца нас ждут дела, не терпящие отлагательств.

Бьёрн ответил зевком столь богатырским, что его верный нож едва не выскользнул из загрубевших пальцев.

— Это по мне, ярл, — пробормотал он, уже во власти дремоты.

Я опустился на кровать, закинув руки за голову и вглядываясь в неверные тени на потолке. Тем временем Бьёрн, не знавший нужды в мягких перинах, сгрёб с лавки охапку овечьих шкур и мехов, обустраивая себе ночлег у самого очага.

Огонь вёл свою тихую беседу, потрескивая сухими поленьями, а за стенами, в щелях древней кладки, заунывно вторил ему холодный осенний ветер. Мой фелаг зарылся в мех, натянул его до самых плеч и спустя мгновение огласил комнату мерным, тяжёлым сопением спящего воина.

Я же ещё долго лежал с открытыми глазами. Слишком много лиц мелькало перед взором, слишком много недосказанных слов зависло в холодном воздухе этого замка. Тайны сплетались в тугой узел, и чужие игры затягивали нас в свой водоворот.

Но в конце концов даже встревоженный разум сдался перед изнурением дня. Веки отяжелели, я закрыл глаза, и вскоре тишину покоев нарушали лишь мирный треск дров да глубокое, мерное дыхание двоих мужчин, нашедших краткий покой среди надвигающейся бури.

Хокон.

Я пробудился в тот час, когда ночь ещё не сложила своих полномочий, но в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание грядущего дня. За каменными стенами затих неистовый ветер, и в предрассветной мгле послышались первые, едва уловимые оклики птиц. В очаге, словно умирающие звезды, мерцали угли, отбрасывая на стены неверные багровые тени.

Я сел на ложе, погрузившись в чуткую тишину, которая бывает лишь перед самым рассветом.

Бьёрн сладко спал на своей импровизированной лежанке у камина, раскинувшись на мехах с той беззаботностью, с какой воины засыпают после доброй сечи или хмельного пира. Его храп, мерный и могучий, мог бы поспорить с грохотом северного прибоя.

Усмешка тронула мои губы.

— Подъём! — мой голос, сухой и резкий, как треск ломающейся ветви, разрезал безмолвие.

Метаморфоза была мгновенной. Бьёрн вскочил, точно подброшенный невидимой пружиной, и его рука в то же мгновение сомкнулась на рукояти меча.

— Где они?! — прохрипел он, дико озираясь по сторонам в поисках неприятеля.

Я спокойно поднял руку, останавливая его порыв.

— Полно, мой друг, — произнёс я с лёгкой иронией. — Нападения нет. Просто нас сегодня ждут великие дела.

Бьёрн медленно опустил меч и провёл рукой по лицу.

— Хокон… — пробормотал он. — Ты когда-нибудь слышал, что люди по утрам спят?

Я уже натягивал сапоги.

— Слышал.

Я посмотрел на него.

— Но это не наш случай.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно… что делать?

— Иди буди Орма, — сказал я. — И отправляйтесь на мой драккар.

Бьёрн кивнул.

— Привезти вещи?

— Всё, как я вчера говорил.

Я накинул плащ.

— Меха, сундук с серебром… и хёвудсмида с помощниками.

Бьёрн почесал затылок.

— И инструменты?

— И инструменты.

Он зевнул.

— Будем у тебя после завтрака.

— Буду ждать, — ответил я.

Сказав это, я вышел во двор.

Холодный утренний воздух окончательно развеял остатки сна, вернув мыслям былую остроту. Камни двора поблескивали от ночной росы, а на востоке небо едва заметно светлело, окрашиваясь в пепельные тона предрассветного часа.

Слуга, застигнутый мною у колодца, поспешно зачерпнул ведро и поднёс воду. Она оказалась ледяной, точно горный ручей, только что вырвавшийся из-под снежного плена. Я щедро плеснул её в лицо, чувствуя, как каждая капля возвращает телу бодрость, а духу — решимость.

— А теперь, малый, проводи-ка меня на кухню, — велел я.

Парень воззрился на меня с нескрываемым изумлением — не каждый день знатные лорды ищут дорогу к очагу в такой час. Однако мой взгляд не располагал к расспросам, и, не проронив ни слова, он покорно зашагал впереди.

Мы миновали узкий лабиринт коридоров и спустились в чрево замка. Здесь уже вовсю пульсировала жизнь: гремела медная утварь, жалобно стонали дверные петли, а в воздухе висел гул множества голосов.

Кухня встретила меня жаром и суетой. В огромном зеве очага ревело пламя, лизавшее бока тяжёлых закопчённых котлов. Вдоль стен тянулись бесконечные столы, едва дышавшие под тяжестью мучных мешков, пузатых мисок и плетёных корзин, доверху набитых снедью.

Я переступил порог и мой голос, привыкший перекрывать шум битвы, заполнил помещение:

— А ну-ка! Кто