Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина
Верин уже бодро брассом приближалась ко мне — да, умение плавать не помешает в нашем деле! Погода в тот вечер была благосклонна: теплый весенний ветер трепал зелёные кроны, развевая лианы плюща на ветру, цветы вишни источали медовую свежесть, а воздух был пропитан обещанием новых начал. Мы не стали расстраиваться и, заливисто хохоча, неспешно потопали обратно в Магистрат, оставляя за собой мокрые дорожки, пахнущие тиной и сырой землей — следы нашей неудачи и маленькой победы.
Азгурвальд, хоть и был явно недоволен таким исходом, не смог не сжалиться. Он отправил допрашивать русалку кого-то другого, «через пару дней, когда она точно оклемается», — проговорил он, пряча улыбку. В тот вечер мы потом долго грелись у моего камина и отмывали друг другу запах тины с волос.
Эврен продолжил, медленно, почти лениво, будто рассказывает не хронику бюрократического краха, а сказку у камина — о том, как великан в пижаме застрял в каминной трубе. Только вместо пижамы — красная мантия, а вместо великана — сам великий сенешаль Элериарха, Мастер Образования, Ректор Шарденской академии, Третий Лик Совета — Вараст Дархан собственной персоной. А в роли каминной трубы — Башня Совета.
— Ну и, разумеется, без завершающего аккорда этой мрачной симфонии не обошлось, — сухо заметил Хаэль, вырисовывая в воздухе ладонью нечто, отдалённо напоминающее дирижёрскую палочку. — Дархана тоже пригласили на ковёр. Вот это была свистопляска. с открытой дверью и публикой в коридоре.
Он на секунду замолчал, и в уголках его губ мелькнула тень усмешки — не радости, нет, а той особой разновидности усталой иронии, которой отмечают себя злорадствующие люди.
— Цитирую, — он чуть прищурился, будто вспоминая текст древнего пророчества, на деле же просто передавая слова, от которых пару часов назад звенели даже люстры:
«Какого, простите, праха у вас вообще была открыта колокольня ночью⁈ И кто, скажите мне. боги, кто её вообще открыл⁈ Колокол зачарован Рихтаржем Секали лично и не требует никакого вмешательства!»
Последняя фраза, сказанная Эвреном, вышла с интонацией самой Ауриэль — звонкой, в тон выше дозволенного законом, с таким презрением к бездействию, что даже старые портреты в кабинете, должно быть, побледнели и съехали на бок от смущения. Короче говоря, день в Башне Совета выдался не просто шумный — он превышал все допустимые децибелы и ревел как голодный дракон. Воздух звенел от криков и споров, достигнув точки кипения. Воздух вскипятить нельзя, разумеется, но гневу госпожи Тенцзар сегодня это удалось.
В самих стенах сегодня неуютно звенели струны — натянутые, оголённые нервы, в игре на которых звучал протест против самой сути происходящего. Даже часы — те самые, венчающие верхушку Временной башни или Башни Совета, — как будто шли медленнее, тише, словно сами решили от греха подальше не вмешиваться в эту оглушительную феерию бюрократической агонии и мощнейшего государственного провала.
Природа сегодняшней истерики Совета вполне ясна. Но, всё-таки, как же странно слушать, как рушится привычный порядок вещей — не как грохот падающей башни, ошеломляющий простых жителей, а как лёгкое потрескивание льда под подошвой, начинающееся с верхушки. Почти незаметно для народа. Пока ты ещё веришь, что стоишь на твёрдом, живёшь в надёжном государстве — трещина в его фундаменте уже подкралась сзади, как змея, готова тебя подкосить.
Что с пропавшими лигатами, Чернилем и Мотылем? Следов никаких нет. Значит — либо смерть, быстрая и хищная, либо нечто хуже? Работа теневиков или обычных магов? А что, если исчезновение лигатов, пропажа торговцев, кража из лавки и смерть девочки — это один узор на большом, пугающем гобелене? Если кто-то ткёт его втайне, действительно под нашими носами, в самом сердце Совета, в самом сердце Шардена? Или это никак не связано, а просто совпадение? В опасности ли обычные люди? Опасно ли вообще то, что произошло, или это просто череда дурацких событий? В какую сторону двигаться, на что делать упор в размышлениях? Кого искать, кого винить?
— Боги. — я выдохнула, медленно, как будто этим выдохом могла снять с себя усталость, въевшуюся под кожу. Пальцы сами нашли переносицу — нажать, потереть, будто в складках между бровей скрыт пульт от мира, и можно на пару секунд поставить жизнь на паузу. Голова уже гудела: не как набат, нет, — как старый радиоприёмник, настроенный на волну невроза и постоянного шума.
Эврен, не без удовольствия от собственного мастерства повествования, только что завершил ментальную экскурсию по коридорам Башни Совета, где сегодня под арочными сводами и мрамором, царствовала истерика. Он осушил стакан воды — с той торжественной решимостью, будто пил яд, — и откинулся в кресле, вперив в нас взгляд своих чёрных глаз.
— Так, — изрекла Верин с театральной деловитостью, одновременно подхватывая плащ с вешалки и подгоняя себя к выходу. — Это всё, конечно, чертовски занимательно, но ещё минута промедления — и наш прелестный Вальди выкинет меня из Магистрата быстрее, чем я успею сказать «прах».
Она уже застёгивала пряжку плаща, когда добавила, кивая мне:
— Отправь потом тенегласс с итогами, только, умоляю, зашифруй, чтобы ни одна клуша не перехватила.
Я кивнула ей в ответ и потянулась — сладко, с ленцой, как кошка на подоконнике в лучах утреннего солнца. Пусть мир хоть чуть-чуть подождёт.
— Магистр, — вдруг опомнившись, Эльса порылась в своей сумке и извлекла аккуратную — конечно же, красную, — папку, перевязанную ниткой. — Как и обещала. Всё, что у меня есть… на Семерых.
Голос её стал резче, серьёзнее, даже чуть суше. Ни одного смешка. Это было действительно важно. Эврен, тоже вмиг посерьёзнев, кивнул ей — так, будто не просто благодарил за проделанную работу, а принимал долг, переданный с уважением и честью. Он забрал папку и убрал её в зачарованный ящик стола, наложив на тот незаметную, но тяжёлую, запирающую теневую печать. Я вдруг поняла: совсем забыла, что он просил мою подругу об этом. Что там внутри? Так интересно!
— Ирис, — сказала Эльса на прощание, кивнув другу. Медная грива взвилась в воздух, как пламя, и вот — она уже выскользнула за дверь тысяча сто одиннадцатого кабинета. Каблучки звонко застучали торопливым маршем, сопровождаемые воплями Азгурвальда — видимо, Верин-таки открыла оставшиеся четыре тенегласса. Хаэль понимающе кивнул вслед сплетнице и с каменным выражением лица вновь накинул заклинание тишины.
В комнате воцарилось благословенное тягучее затишье,