Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева

Так что под конец не то что я сама устала писать, кажется, даже мое перо того… готово было свой кончик отбросить.

А ведь мне сегодня еще зачет госпоже Вукич сдавать… Перед таким хорошо бы подкрепиться, а то у меня из еды после малосонной ночи только каша, и та в голове, а не в тарелке. Сейчас я согласна была даже на нее и, демон с ней, даже без мяса.

Но вместо столовой со мной случился Кернир, у которого, как у зазевавшегося повара, явно что-то подгорало… подозреваю, булки. Хотя, судя по мрачному виду, дымил котелок.

— Хорошо вчера день провела? — осведомился Беглый, подходя и заслоняя собой солнце.

— Тренер вчера тебя отлично заменил, — процедила я, не собираясь любезничать с этим поверяльщиком, обида на которого, оказывается, никуда не ушла, просто затаилась и сейчас, как змея, которой наступили на хвост, вскинулась больно жаля.

— Я про другую замену… Тармиш мне рассказал, что видел, как ты в беседке целовалась с каким-то хлюпиком. Это мне назло?

От такого заявления у меня возникло острое желание прояснить кое-кому ситуацию, поставив фонарь под глазом. Чтобы тот светил и один здоровяк видел с ним все лучше.

Но громилы рядом не было. А Беглый упивался.

Потому я учтиво поинтересовалась для начала его здоровьем:

— Все после лазарета зажило?

— Так я вроде не ранен был… — успел выдохнуть Кернир, как мой кулак впечатался ему в солнечное сплетение. Ибо на такую ерунду, как ласки ладонью по скулам, именуемому еще пощечинами, я никогда не разменивалась.

— Это за то, что много о себе возомнил, — прошипела я. — Если я захочу отомстить — я возьму арбалет… и да, где сейчас Тармиш?

Беглый, который даже не согнулся от моего удара, хоть и врезала я от души, выдохнул:

— Зачем?

— Появилось настроение пострелять в брехунов, — отчеканила я.

Что ж… Кажется, про «выбить игрока из команды» никогда не было столь буквальным.

Зато Кернир отчего-то просиял, точно я ему не под дых выписала, а чек на дарственную на особняк и титул.

— Кажется, я тебя ударила в грудь, а судя по реакции — отбила мозги, — не удержалась я, чтобы не прокомментировать эту улыбку до ушей.

Беглый кашлянул, потер место, куда впечатался только что мой кулак, и улыбнулся еще шире.

— Не отбила, а на место поставила, — посерьезнел маг, но больше ничего добавлять не стал.

А у меня, как назло, столько вопросов повылезало, как грибов после дождя. И главный из них: это что, ревность была? У того, кто меня всего лишь проверял, сам при этом ничего не чувствуя? Да он издевается!

Меж тем весна шумела вокруг молодой листвой, где-то заливались скворцы и матерились вороны, пахло сырой землёй и первой зеленью. А между мной и Беглым плавились камни от злости, бушевавшей внутри. Гад. Обманщик. Манипулятор. Да, я сама тоже такая же, ну и что⁈ Ненавижу, когда меня используют и проверяют!

— А было чему вставать? — вырвалось у меня, и в запале я добавила: — Хотя нет, мозги у тебя есть… Совести нет! И чести! И…

Полный список я озвучить не успела, потому что мне банально заткнули рот самым эффективным из кляпов — поцелуем.

Хотя «поцелуй» — слишком слабое слово. «Атака» — куда точнее. Причем проведенная по всем правилам боевого искусства. Жёсткая, беспощадная, не оставляющая ни шанса на сопротивление.

Мужские руки жадно скользнули по спине, одна замерла на пояснице, а вторая заскользила к лопаткам, поднялась выше, чтобы зарыться в волосы. Я ударила гада кулаком в грудь — он не шелохнулся. Попробовала укусить — он только прихватил мою нижнюю губу зубами, коротко, чувствительно, и тут же зализал, углубил поцелуй, простонав:

— Риса…

И от этого сокращения, от звуков моего привычного имени, колено, которое уже было готово подняться, чтобы врезать, опустилось… А кулак — разжался.

На периферии сознания всплыла мысль, что врезать им могла бы и сильнее. Вспахала — и потонула под волнами восхитительных ощущений, на которые отзывалось и мое тело, и, кажется, даже сила.

Голова пошла кругом.

Я ненавидела Беглого в это мгновение. За то, что уже сделал в лазарете и продолжает делать сейчас. За то, что целует так, что подкашиваются ноги. За то, что внутри всё переворачивается, плавится, а я ко всем демонам теряю берега.

И кажется, не я одна. Хриплое дыхание Кернира с моим в унисон, подпрыгивание пальцев, зарывшихся в волосы на затылке, признание:

— Я сошел с ума…

Когда мы все-таки разорвали поцелуй и, закрыв глаза, прижались лбами друг с другом… при этом у меня было полное ощущение, что я пробежала всю столицу от окраины до окраины, словно за мной гналась вся тайная канцелярия разом.

— Ты права. Я идиот. Полный… Буду, если упущу тебя, — рвано, словно каждое слово давалось с трудом, выдохнул Беглый.

— Можешь мне не верить. И лучше не верь. Но не смей меня проверять, слышишь! Никогда! — отозвалась я, все так же не открывая глаз. Потому что смотреть в глаза Кернира, на свое отражение в них — наше будущее, которого нет, оказалось выше моих сил.

Все, что у нас было, — это здесь и сейчас. А еще отчаяние и безумная надежда, желание и долг… Это все переплелось так тесно, завязалось такими тугими узлами, что я уже сама запуталась…

И новый поцелуй стал спасением из этой сети обмана. Когда уже непонятно: врешь ли ты другим о себе или просто себе о том, чему никогда не сбыться.

В этот раз было все иначе. Беглый касался моих губ своими так, будто боялся, что я исчезну. И я отзывалась. До черных точек под опущенными веками. До потери пульса.

Пальцы, еще недавно сжимавшиеся, сейчас жадно впивались через ткань в мужские плечи. Мы словно проникали друг в друга. Душами. Врастали корнями. Медленно и глубоко. И наши сердца не спрашивали на это разрешения.

Ветки яблони шуршали над головой, роняя лепестки. А я отпустила ткань, и ладони поднялись с плеч выше, чтобы зарыться в короткие жесткие темные волосы. И ответила. Сама. С тем же отчаянным от «будь ты проклят» до «не смей отпускать».

И Беглый не отпускал, и держал бы до самого вечера в плену своих рук, а может, и