Как зомби из трущоб вернула свой кайф - Диана Роулэнд
Мне здесь безумно понравилось. Тут было великолепно, по-домашнему уютно и просто здорово. И это было совершенно не то место, в котором, по моим ожиданиям, должен был жить Эндрю.
Наоми замерла посреди маленькой гостиной, её глаза были полны тоски и поблескивали от подступающих слез, пока она медленно кружилась на одном месте.
— Он убрал мои фотографии, — произнесла она, и боль в её голосе можно было потрогать руками.
«Наоми», — начала я и тут же осеклась, когда воспоминание нахлынуло удушливой волной: мне шестнадцать, я в ярости рву фотографии матери, а отец пытается вырвать их у меня, крича, чтобы я прекратила, что я сошла с ума. Мне исполнилось шестнадцать всего двенадцать часов назад, когда в дом пришел офицер полиции и сообщил, что мама покончила с собой в тюрьме — вскрыла вены и истекла кровью до того, как её нашли. В моих шестнадцатилетних глазах было так очевидно, что отец пытается спасти эти снимки, потому что любит её больше, чем меня. Так очевидно, что он сильно ударил меня, чтобы я отпустила их, потому что ненавидел меня за желание уничтожить их, ненавидел меня за то, что я так злилась на неё за этот поступок, ведь до конца её срока оставалось меньше двух лет. Тогда я видела лишь то, что отец защищает её, снова принимает её сторону. Он забрал оставшиеся фотографии, напился и плакал над ними, потому что — я была уверена — он любил её, жалел, что выбрал меня, а не её, и ему было насрать, что она нанесла мне последний жестокий удар, выбрав именно этот день из всех возможных, чтобы покончить с собой.
И теперь, глядя на Наоми, я почувствовала, как с воспоминания об том ужасном дне осыпается слой засохшей грязи. Мы с отцом просто не умели делить наше горе, а потому использовали его друг против друга и против самих себя, расковыривая раны еще глубже.
Во рту пересохло, и мне пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем я смогла заговорить.
— Наоми, — повторила я, — люди справляются с горем по-разному.
Рвал ли Эндрю в ярости фотографии своей сестры? Делала ли это их мать? Я не могла угадать, как Эндрю переживает горе. Я знала лишь то, что он её брат, наследник «Сабертона», и что он либо сквозь пальцы смотрел на эксперименты над зомби, либо поддерживал их, но больше я о нем ничего не знала.
— Да. — Её губы сжались в тонкую линию, и я увидела, как она загоняет эти эмоции поглубже, чтобы разобраться с ними позже. — И у меня есть работа.
— С чего нам начать? — спросила я.
— Энджел, вы с Филиппом проверьте спальню, — сказала она, возвращая рабочую концентрацию. — Прикроватная тумбочка, нижний ящик комода и коробки из-под обуви в шкафу — это места, куда он обычно всё складывает. Я займусь письменным столом и книжными шкафами, а Кайл проверит гостиную и кухню.
— Принято. — Я направилась в спальню вместе с Филиппом. В этой комнате преобладали бордовый, темно-зеленый и тускло-синий цвета. Покрывало, шторы и обивка мебели сочетались друг с другом, но не были из одного комплекта. Не то что готовые наборы «спальня в одном пакете» из БигШопМарта. Грязных трусов нигде видно не было, хотя один носок сиротливо торчал наполовину из-под края кровати.
— Возвращайте всё строго на свои места, как было! — крикнула нам вслед Наоми.
Я опустилась на колени перед тумбочкой и принялась перебирать стопку книг, лежавшую сверху. Два триллера, книга под названием «Голодная плоть» с рисунком гниющего зомби, тянущегося через окно на обложке, справочник по лекарственным растениям, руководство по осознанным сновидениям и большой фотоальбом «Рифы мира». Любопытно, но ничего полезного. Выдвижной ящик выглядел более многообещающе; я аккуратно вытащила оттуда увесистую стопку фотографий и конвертов и переложила её на кровать, изо всех сил стараясь запомнить, как именно всё это лежало.
В самом ящике оставалось еще полно мелких вещей. Маленький фонарик, баночка ибупрофена и еще одна, почти пустая, с успокоительными. Несколько ручек, пульт дистанционного управления и кистевой эспандер. О, и еще тюбик со смазкой и несколько упаковок презервативов. Смутно занимательно, но вряд ли это то, что мы ищем.
Я взяла из стопки большой, пухлый конверт и открыла металлический зажим, поморщившись, когда один из металлических зубцов отломился. Ну вот и всё, прощай инструкция «строго как было». Поскольку починить его я не могла, я просто бросила обломок металла в ящик, а затем вытряхнула содержимое конверта на кровать.
Фотографии. Тонны фотографий. Здесь были снимки Наоми — некоторые выглядели так, будто их только что вынули из рамок, плюс еще куча тех, которые, вероятно, никогда никуда не выставлялись. Было несколько фото Наоми-Джулии в одиночку, но гораздо больше — вместе с Эндрю, когда они были моложе, оба со светлыми волосами и ярко-синими глазами. Дни рождения, прогулки на лодке, игры на пляже, праздники и многое другое. Плюс один снимок двух младенцев, прижавшихся друг к другу.
«Они близнецы», — с удивлением осознала я. Она никогда об этом не упоминала. И, судя по всему, в детстве они были очень близки. Были и более свежие фотографии Джулии, в том числе портретный снимок размером четыре на шесть дюймов, на котором она улыбалась на фоне синего занавеса, а в правом нижнем углу красовались буквы «ХМ» и шестизначный номер. Похоже на смесь школьной фотографии и тюремного магшота. ХМ. Хизер Миллер — имя прикрытия, под которым Джулия Сэйбер жила последнее десятилетие перед своей безвременной смертью и перерождением в Наоми Комтесс.
Вперемешку с фотографиями лежало полдюжины обрывков бумаги со сложными и красивыми геометрическими рисунками — я узнала в них каракули Наоми, которые она вечно рисовала от скуки. Я выудила телефон из кармана и быстро отщелкала коллекцию, затем аккуратно сложила всё обратно в конверт и загнула единственный