Там, где встречаются небо и море - Лина Казак

Благодарность.

При этой мысли уголки моих губ опускаются.

— Подозреваем мы их или нет, но мы в союзе с Тундрейном, — продолжает отец, прищурившись и глядя на карту. — Тормик прислал два батальона воинов. Нам нужно использовать их эффективнее. И если бы ты слушал последний доклад Джейзара, то знал бы: он полагает, что мы нашли главный лагерь мятежников. Скользкие ублюдки. Помощь тундрейнских магов воды может пригодиться, когда мы будем готовы к атаке.

— И все же, — фыркает Фарамир. — Целый — черт бы их побрал — лагерь тундрейнских воинов? Всего в дне пути от дворца? — Он пожимает плечами и закатывает глаза. — Но что я понимаю? Когда это мое мнение хоть во что-то ставили? Я ведь всего лишь будущий король. Верно, отец? — У него дергается левый глаз.

Отец отводит взгляд и прочищает горло.

— Верно.

По спине пробегает легкий холодок: он лжет — по крайней мере, отчасти. Но я не могу уличить его во лжи, не выдав своего дара распознавать ложь.

Возможно, завтра я снова подниму этот вопрос, чтобы разузнать побольше.

Впрочем, с меня на сегодня хватит выходок этих двоих.

Я с глухим ворчанием встаю из-за стола, даже не потрудившись извиниться. Фарамир, сидевший напротив, тоже поднимается.

— Ты остаешься, — бросает ему отец.

— О, значит, ему можно уходить с совещаний пораньше, чтобы трахнуть мою…

Зубы лязгают у меня во рту громче, чем захлопнулась дверь.

Коридоры смазанным пятном проносятся мимо, пока я иду к нашим покоям, глубоко дыша, чтобы унять гнев на мерзкого братца, прежде чем впервые за день увидеть Майю.

Даже когда ярость постепенно утихает, по жилам продолжает бежать тревога: мятежники становятся смелее. И сильнее. Только поэтому мы позволили воинам Тундрейна ступить на землю Арбинжа.

А что, если Повстанцы нападут на дворец? Пожалуй, стоит показать Майе вход в тайный ход, чтобы она знала, где укрыться, если меня не будет рядом.

Коротко кивнув Грегорану и Фрейнку, я открываю дверь в наши покои.

Все мысли разом вылетают из головы: Майя сидит на диване в небесно-голубой ночной сорочке. Подол задрался до середины бедер. Вид ее бледной, нежной кожи заставляет мое сердце биться чаще.

Я медленно скольжу по ней взглядом и лишь тогда замечаю, что ее руки светятся.

— Что случилось? — спрашиваю я, осматривая ее в поисках ран, которые мог не заметить, когда разум был затуманен желанием.

Она указывает на ноги, и лицо ее заливает румянец.

— Устала. От того, что, хм, весь день на ногах.

Я сдерживаю улыбку.

— Моя бедная маленькая целительница. Неужели не можешь справиться с простой усталостью?

Она закатывает глаза, но я замечаю улыбку, тронувшую ее пухлые губы.

Я направляюсь в ванную.

— Не трать резервы. Я сейчас вернусь. — Окинув взглядом полки, я хватаю флакон с розовым маслом.

Майя наблюдает, как я возвращаюсь, сажусь на диван рядом с ней и укладываю ее обнаженные ноги себе на колени.

— Зев… — Ее слова прерывает тихий щелчок открываемой пробки.

— Расслабься, — шепчу я, понижая голос. По ее телу пробегает дрожь. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Я согреваю масло в ладонях, прежде чем провести ими вверх по ее икрам, мягко разминая мышцы. С ее губ срывается сладкий стон, а бедра плотно смыкаются.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

Голос у нее становится низким и хриплым, и Небеса меня побери — так много всего я бы хотел с ней сделать.

— Снимаю твою боль. — На моих губах играет широкая улыбка. Она тает в моих руках, и мне это чертовски нравится. — Тебе не обязательно все исправлять магией. Наши старомодные методы тоже эффективны.

Я подмигиваю ей; ее губы приоткрываются, а взгляд становится томным.

Я уверенными движениями разминаю ее ноги, медленно продвигаясь выше.

Выше.

Ее кожа под моими руками мягкая и гладкая, но все мое внимание приковано к ее лицу. Зрачки расширены, грудь вздымается от частых, неглубоких вдохов.

— Не думаю, что твои методы старомодны. — Она резко вдыхает, когда мои пальцы нащупывают тугой узел мышц у нее на икре.

Она закусывает нижнюю губу.

— Нет? — Мои руки скользят вверх, к ее коленям.

Она не останавливает меня.

Майя снова сглатывает.

— Есть новости о восстании?

Я издаю негромкий звук, продолжая водить пальцами по ее коже.

— Они заняли больше земель со стороны Арбинжа.

Мои руки поднимаются еще выше, лаская нежную кожу на ее бедрах. У нее перехватывает дыхание. Я почти добрался до подола ее ночной сорочки.

— А как же… как же Тундрейн? — спрашивает она дрогнувшим голосом. — Мой отец… он посылает помощье?

— Два батальона к границе и обещание прислать еще. Это больше, чем я ожидал. Не думаю, что он хочет рисковать и потерять тебя.

Хотя ты ему больше не принадлежишь. Ты моя, Майя.

Я едва не говорю ей о новом лагере тундрейнских воинов, расположенном всего в дне пути, но слова застревают у меня в горле. Захочет ли она посетить этот лагерь? А если они вернутся в Тундрейн — что, если она пожелает уехать с ними? Я проглатываю эти слова — эгоистичный ублюдок, каким я и являюсь.

Я глажу ее выше, и она сжимает бедра, но мои руки уже скользнули между ними, разминая ноги и играя с кружевом на подоле ее сорочки.

— Есть еще какие-нибудь боли, с которыми я могу тебе помочь, жена? — низким голосом спрашиваю я.

Она хочет сказать «да». Это написано у нее на лице: желание, делающее ее глаза темнее, и розовый румянец, разливающийся по груди.

Вместо этого она шепчет:

— Пойдем в кровать.

Я понимаю, что она имеет в виду, но все же приподнимаю бровь.

— Спать! — запинаясь, говорит она. — Просто… спать.

Она вскакивает с дивана и чуть ли не ныряет под одеяло. Я тихо усмехаюсь и иду следом. Нас разделяет всего фут расстояния. Я больше всего на свете хочу уложить ее на кровать и насладиться ею сполна.

Какова она на вкус? Какие звуки она будет издавать? Проходят часы, прежде чем я засыпаю.



Влажная кожа под ладонями, гладкая на мозолях.

Лепестки роз, разбросанные под нами, восходящее солнце окрашивает ее кожу в сияющие розовые оттенки.

Мои руки скользят выше. Голубые глаза устремляются к моим, рот приоткрыт. Ее язык высовывается, обводит нижнюю губу, и я теряю еще немного рассудка.

Ее бедра раздвигаются — медленно, очень медленно.

Я не смею сделать вдох. Просто смотрю, как эта великолепная женщина открывается мне.

— Пожалуйста,