Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

- Генри…

- Нет, послушай теперь ты. Я бы не развёлся. Если бы ты не стояла у меня над душой каждый день. Я бы врал про Изабель сколько угодно. - Но Адалин я бы не отпустил, - сказал он. - Никогда.

За спиной было тихо. Генри не оборачивался. Он смотрел на мокрый двор и видел совсем другой двор, городской, мощёный светлым камнем. Тот, что был в день, когда она уходила.

Внизу Адалин вышла на крыльцо. Одна, в дорожном плаще, с одним сундуком, который нёс за ней конюх. Генри ждал, что она будет плакать. Он даже приготовился к этому, убедил себя, что ему будет её жаль, но так будет правильно.

Она не плакала. Но Генри помнил ее взгляд до сих пор. В нём не было ни обиды, ни мольбы, ни упрёка. Так смотрят на грязь, в которую чуть не наступил. Она посмотрела на Генри и Изабель как на кусок дерьма у себя под ногами.

Изабель тогда засмеялась и сказала: «Ну вот и всё, дорогой». А Генри почему-то не мог отойти от окна, пока на улице не осел поднятый колёсами пыльный след.

- Довольно.

Голос матери был холодным и ровным. Генри обернулся. Леди Ровена стояла у стола, натягивала перчатки, палец за пальцем, и не смотрела на него.

- Довольно, Генри. Ты не мальчик, чтобы ныть о том, что сам подписал. - Она застегнула последнюю пуговку на запястье. - Ты хочешь знать, где твоя Адалин? Я скажу. Брендон Тейн уже два месяца не может получить от неё ни строчки. Матильда сама мне рассказала. На границе неспокойно, там тёмные маги. А в её развалине нет ни стражи, ни слуг, ни крепкой крыши.

- Твоя Адалин сгинула на севере. Где-нибудь в снегу, в своём проклятом доме. И чем раньше ты это поймёшь, тем раньше займёшься делом. Женой. Долгами. Пастбищами, которые я не позволю продать Тейнам.

Она взяла со стола дорожный хлыстик, развернулась и вышла.

Дверь хлопнула так, что звякнули стёкла в шкафу, и со стены соскользнул криво висевший пейзаж. Генри не стал его поднимать.

Он долго сидел за столом, не притрагиваясь к счетам.

Дождь стучал по подоконнику. Внизу мать ещё кого-то отчитывала, потом заржали лошади, захлопали дверцы кареты, и стало тихо. Леди Ровена Серебряная не оставалась ночевать там, где пахло гнилым зерном.

В дверь постучали.

- Войди.

Вошёл Бертрам с конвертом в руках.

-Простите, милорд. Гонец из столицы, только что прилетел. Говорит, срочно.

Конверт был из плотной голубоватой бумаги, запечатанный белым воском со снежинкой. Печать принца Каэлана. Генри сломал её.

Внутри оказалось приглашение, отпечатанное золотом. Бал во дворце преемника завтра вечером «в честь благополучного возвращения в столицу генерала Аларика Асхарда». К приглашению была приколота записка на надушенной бумаге, торопливым почерком Изабель:

«Мы едем, даже не думай отказываться. Дядя говорит, там будет весь Совет. И, дорогой, говорят, генерал привёз с границы какую-то ведьму и надел ей на палец кольцо своей покойной матери. Весь город с ума сходит. Я должна её увидеть. Вылетай сегодня же. И. »

- Бертрам, - сказал он медленно. - Вели седлать… нет. Ничего не надо. Я полечу сам.

- Сегодня, милорд? В такую погоду?

- Сегодня.

Мать сказала, что она сгинула. Но мать много в чём ошибалась. До столицы он добрался к полуночи.

Ветер всю дорогу дул навстречу, сырой, порывистый, со снегом пополам с дождём. Серебряные испокон веков считали ветер своим. Сегодня он бил Генри в морду так, будто тоже от него отрёкся. Дважды пришлось садиться в поле и пережидать шквал.

Он опустился во внутренний двор городского дома, сменил облик и долго стоял под дождём, пока перестало сводить плечи.

Дверь открыл слуга, которого Генри не знал. Молодой, бледный, в новой голубой ливрее.

- Милорд? - Слуга явно не сразу понял, кто перед ним. - Мы не ждали…

- Где Томас?

- Простите, милорд?

- Томас. Дворецкий. Он служит здесь двадцать лет.

- Леди Изабель рассчитала его в январе, милорд.

Генри не стал отвечать. Он прошёл мимо слуги в холл и остановился.

Дом он не видел почти две недели, с тех пор как уехал в Серебряный Дол разбираться с Брендоном. Изабель писала, что «немного освежает интерьеры». Он не вникал.

- Генри!

Изабель сбегала по лестнице, придерживая на груди накидку из белого песца. Под накидкой был пеньюар, волосы цвета инея рассыпались по плечам. Глаза покраснели. На шее, несмотря на полночь, сверкало бриллиантовое колье.

- Наконец-то! - Голос у неё сорвался почти на визг. - Ты знаешь, который час? Я писала тебе утром! Утром, Генри!

- Я прилетел, как только получил письмо.

- Через половину страны, под дождём, да, да, какой подвиг. - Она остановилась на нижней ступеньке, чтобы смотреть на него сверху. - А ты знаешь, что у меня сегодня было? Знаешь? Обойщик отказался доделывать малую гостиную. Отказался, пока ему не заплатят. Мне, Изабель Хальд! Какой-то обойщик! Ювелир прислал вежливое письмо, что больше не может отпускать в долг. А мадам Флоранс…

Она задохнулась от возмущения.

- Мадам Флоранс сказала, что все её мастерицы заняты. Все тридцать! До послезавтра! Знаешь, кому она шьёт? Этой ведьме Асхарда! Отменила всех клиенток, всех, ради какой-то девки с границы! Мне не в чем идти на бал, Генри! Мне нечего надеть!

- У тебя шкаф платьев, - устало сказал он.

- Старых! В которых меня все уже видели! - Она схватила с перил вазу с голубыми ирисами и швырнула её на пол. Ваза разлетелась вдребезги, вода растеклась по мрамору. Новый слуга в дверях вжал голову в плечи. - Ты понимаешь, что завтра там будет весь Совет? Весь двор? А я приду, как… как бедная родственница! Потому что мой муж не может заплатить по счетам!