Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Ты — графиня Бейвуд, — сказал он. — Твоя работа — принимать гостей, управлять слугами, следить за домашним хозяйством.

— Скучно, — сказала она. — Я хочу чего-то более интересного.

— Например?

— Например, помогать тебе с бумагами. Я умею читать и писать. Умею вести учёт. Моя мать учила меня.

Николас молчал.

Он смотрел на неё — на её алую ленту в волосах, на её улыбку, на её пальцы, которые нетерпеливо барабанили по краю стола.

— Что ты задумала, Азалия? — спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Просто… скучно. И одиноко. И я хочу быть полезной.

— Ты полезнее там, где должна быть.

— Где я должна быть?

— В своих покоях. В зимнем саду. В большом зале. Везде, кроме моего кабинета.

Азалия наклонила голову.

— Боишься?

— Чего?

— Что я украду важные бумаги? Или отравлю твои чернила? Или просто буду мешать?

Он усмехнулся.

— Всего сразу.

— Не бойся, — сказала она. — У меня другие планы на сегодня.

Она встала, подошла к нему со спины, положила руки ему на плечи — легко, почти невесомо. Он напрягся. Она почувствовала это — как каменеют мышцы под её ладонями, как замирает дыхание.

— Расслабься, — сказала она. — Я не кусаюсь.

— Ты не делала так раньше, — сказал он.

— Я никогда не делала много чего, — ответила она. — Но время идёт. Я меняюсь.

Она начала массировать его плечи — не умело, не профессионально, а так, как делают жёны для мужей, когда хотят их успокоить. Мягко, ритмично, почти нежно.

Николас закрыл глаза.

— Что с тобой сегодня? — прошептал он.

— Ты спрашивал об этом уже, — ответила она. — Я сказала: хороший день.

— А завтра?

— Завтра будет другой день, — сказала она. — Может быть, тоже хороший.

Она массировала его плечи, а сама думала: он клюнул. Он ведётся. Он не знает, что это игра. Он думает, что я смягчаюсь. Что я начинаю чувствовать. Что, может быть, я уже люблю его.

Это было жестоко.

Она знала.

Но жестокость была её единственным оружием.

Днём она пришла к нему с обедом.

Не послала слугу — пришла сама. С подносом, на котором дымился суп, пахло свежим хлебом, стояла чашка чая — с мятой, его любимый.

Николас поднял глаза от бумаг.

— Ты носишь обед?

— Я не калека, — ответила она. — И слуги устали. Пусть отдыхают.

Она поставила поднос на край стола, села напротив — снова на его стол, сдвинув бумаги в сторону.

— Ты загромождаешь мой рабочий стол, — заметил он.

— Он слишком большой, — ответила она. — Восемь футов в длину. Тебе не нужен такой большой стол для одного.

— Мне нужен стол для бумаг.

— Бумагам не обидно, если на них кто-то сидит.

Он усмехнулся.

— Ты сегодня в ударе.

— Я всегда в ударе, — сказала она. — Просто раньше ты не замечал.

Он взял ложку, начал есть суп. Азалия смотрела на него. На то, как он ест — медленно, без аппетита, как всегда. На то, как его руки дрожат — мелко, почти незаметно. На то, как тени под глазами стали темнее за последнюю неделю.

— Ты плохо спишь? — спросила она.

— Проклятие не даёт, — ответил он. — Шепчет.

— Что шепчет?

— Не важно.

— Скажи.

Он помолчал.

— Твоё имя, — сказал он. — Шепчет твоё имя, и я не могу спать, потому что боюсь, что если засну, то проснусь — а тебя нет.

Азалия отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица.

Потому что в этот момент она чуть не сказала правду: я здесь, я никуда не уйду, я…

Она остановила себя.

Это игра, — напомнила она себе. — Ты ведёшь игру. Не смей проигрывать.

— Я никуда не ухожу, — сказала она, поворачиваясь к нему с улыбкой. — Мне нравится этот замок. И волки за окном. И тени на стенах. И ты.

— И я? — переспросил он.

— И ты, — кивнула она. — Особенно ты.

Он смотрел на неё долгим, странным взглядом.

— Ты меня обманываешь, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — Я просто… пытаюсь быть честной.

— В этом и есть обман, — сказал он. — Когда человек, который никогда не был честным, вдруг становится честным — это пугает.

— Хорошо, — сказала она. — Я напугаю тебя ещё сильнее.

Она взяла его руку.

Поднесла к своим губам.

Поцеловала.

В костяшки. Легко, почти воздушно.

Николас замер.

— Азалия, — сказал он. Голос его сел.

— Что?

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что хочу, — ответила она.

Это была не ложь.

Она действительно хотела — поцеловать его руку. Прикоснуться к нему. Увидеть, как он реагирует.

Но это была не вся правда.

Вся правда была страшнее.

Я делаю это, чтобы разбить тебе сердце, — подумала она. — Чтобы ты отпустил меня. Чтобы ты сказал: уходи, я не могу больше терпеть эту сладкую пытку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда продолжай.

Она улыбнулась.

— Не сейчас, — сказала она. — Сейчас ты должен работать.

Она встала, взяла пустой поднос и вышла из кабинета, не оглядываясь.

А за дверью остановилась, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

— Что ты делаешь? — прошептала она. — Что ты делаешь с ним? С собой?

Ответа не было.

Ночью она стала холодной.

Не злой — нет. Она больше не умела злиться на него по-настоящему. Просто — отстранённой. Как если бы весь день был спектаклем, а ночь — закулисьем, где актёры снимают маски и расходятся по своим гримёркам.

Она ужинала с ним в большом зале — сидела на своём обычном месте, через два стула от него, ела молча, не улыбалась, не смотрела в его сторону. На её вопросы — а он задавал их, пытаясь понять, что случилось, почему она замолчала, почему не смеётся — она отвечала односложно.

— Ты устала? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— Может, ляжешь рано?

— Лягу.

— Я провожу тебя?

— Не нужно.

Он смотрел на неё, и в его глазах была боль. Не обида — настоящая, глубокая, физическая боль от того, что она отстранилась. Что день был полон тепла, а ночь принесла лед.

— Азалия, — позвал он.

— Что?

— Если я сделал что-то не так… скажи. Я исправлю.

— Ты ничего не сделал, — ответила она. — Я просто устала.

Она встала из-за стола и вышла, не попрощавшись.

Николас остался один среди недоеденного ужина и догорающих свечей.

Он смотрел ей вслед и не понимал.

А она, поднимаясь по лестнице в свои покои, думала: так надо. Это игра. Он должен привыкнуть к холоду. Он должен понять, что не может контролировать мои чувства. Он должен захотеть отпустить меня, потому что игра в «горячо-холодно» сломает его быстрее, чем любое проклятие.

Она зашла в свою комнату, заперла дверь и села на