Вторая семья генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Из его губ вырвался тихий сладкий рык. И тут же мурашками пробежал по моей коже.

Пальцы скользнули к шее, найдя пульс, и я вздрогнула, когда его большой палец прижался к коже ровно там, где когда-то лежал медальон.

— Можно? — спросил он, и в этом слове была вся его сила и вся его уязвимость.

Я не ответила. Просто потянулась вверх. Встретилась с его губами.

Поцелуй был нежным только сначала. Первые несколько секунд.

А потом, словно распробовав вкус моих губ, он сжал меня в объятиях.

И теперь уже вырваться казалось невозможным.

Поцелуй был жадным, долгим, пропитанным вкусом желания. Его руки обняли меня, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений.

Я чувствовала каждый мускул под тканью, каждый шрам, каждый след войны, и вместо отвращения внутри разгоралось странное, щемящее тепло.

Я обвила его шею, пальцы запутались в волосах у затылка, и он глухо застонал мне в губы. Одеяло сползло, прохладный воздух коснулся плеч, но я не чувствовала холода.

— Хочу тебя, — прошептал он. — Не бойся… Я буду нежен…

Мои руки уперлись в его грудь, гладя то место, где был шрам от той страшной раны. Нежен? Серьезно? Разве такой мужчина может быть нежным?

— Разве генерал… — прошептала я, чувствуя, как дыхание сбивается. — Может быть нежным?

— Сейчас узнаешь, — шёпот его голоса обжёг мое ухо.

Каждое касание было словом, каждый вздох — клятвой. Когда его губы прошли по ключице, оставляя влажный след, я выгнулась навстречу, и он замер, давая мне пространство, давая мне право остановить его. Но я не остановила.

Я притянула его ближе, и мир за окном перестал существовать. Остались только мы. Тьма, свет, дыхание и тихий шёпот кожи, говорящей то, что язык не смеет произнести.

Только жар его кожи, только вес его тела, только ритм, в котором теперь бились два сердца. Только мои тихие чувственные стоны и плавность его движений. Я чувствовала, как чешуя проступает под кожей, где касалась его моя рука.

Его пальцы скользнули по спине, оставляя следы, от которых кожа вспыхивала, а мои собственные руки тянулись к нему, изучая, запоминая, присваивая. Как часть себя.

Мы не спешили.

Время растянулось, стало густым, как мёд. Перед глазами все затуманилось от каждого его плавного движения. А потом я почувствовала, как тело сдаётся. Как оно дрожит и сжимается в его руках.

— О, боги, я схожу с ума от мысли… — прошептал он, задыхаясь. — От того, как ты стонешь и умираешь от наслаждения в моих руках…

Его горячие губы скользили по моей коже, пока я с протяжным стоном кусала губы.

А потом я закричала, прижимаясь к нему всем телом. Мне казалось, что мне мало… Мало его губ, мало его шёпота, мало его рук, которые ритмично прижимают мои бёдра к своим.

А потом простонал он. Он сжал меня так, что я слышала его хриплое дыхание, рвущееся из груди. Чувствовала, как его длинные тёмные волосы скользят по плечу. Как его губы опаляют жаром мою шею.

— Хочу ещё… Но только когда ты отдохнешь…

Мы лежали, переплетённые конечностями, дыша в такт. Его пальцы лениво водили круги по моему плечу, оставляя на коже мурашки.

— Может, мы с тобой красивую свадьбу сделаем? — прошептал он, и голос вибрировал где-то у меня под рёбрами.

Я повернула голову, уткнувшись носом в его шею. Пахло им. Пахло домом.

— Зачем? — выдохнула я.

— Как зачем? — Он приподнялся на локте, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде мелькнула тень старой вины, но она больше не давила. Она просто была. — Я не хочу, чтобы у тебя остались такие воспоминания. Это — моя вина. И я хочу всё исправить. Пусть будет зал, утопающий в цветах. Пусть будут все родственники, офицеры, соседи. Пусть будет всё так, как ты бы хотела, если бы тебе дали выбор.

Я молчала. Смотрела на него. На линию его челюсти, на шрам у брови, на глаза, в которых больше не было пустоты. Только он. Только сейчас.

— Ну, давай, — выдохнула я, и уголки губ дрогнули.

Он обнял меня так крепко, будто пытался вдавить в матрас, в себя. И я не сопротивлялась. Потому что если буду сопротивляться, откажу себе в наслаждении. А я хотела его. Всей душой и телом. Сейчас…

ЭПИЛОГ

Свадьба была роскошной. Мне даже показалось, что чрезмерной.

Хрусталь, тяжёлые бархатные портьеры, живые цветы, от которых кружилась голова, и сотни лиц, склоняющихся в поклонах.

Я шла по проходу в белом платье. И я шла не к алтарю-казни. Я шла к нему.

В зале стоял гул, но когда Астор подвёл меня к трону из красного дерева, где сидели двое пожилых людей, тишина опустилась мгновенно. Женщина с безупречной седой причёской и в тёмном платье смотрела на меня так, будто разглядывала драгоценность. Рядом с ней сидел крупный мужчина с осанкой, от которой даже воздух казался выправленным. Седой, в старинном мундире с золотыми эполетами, он не двигался, только глаза, острые и тёмные, следили за каждым моим шагом.

— Это не свадьба, — прошептала я едва слышно. — Это офицерский бал.

— Ба Эвриклея, дедушка, — произнёс Астор, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти по-мальчишески. — Это — моя жена. Дважды, можно сказать…

Секунда. Вторая. И статная женщина поднялась. Не медленно, не церемонно. Быстро, почти порывисто. Она шагнула ко мне и обняла. Крепко. По-настоящему. Я почувствовала, как её дрожащие ладони сжимают мои плечи, как в волосах пахнет розовой водой и старой бумагой.

— Дорогая… — её голос дрогнул, ломаясь на гласных. — Ты стала легендой. Я когда услышала историю… я плакала. Это так… так трогательно… О, если бы мы знали, мы бы прилетели. Все. И помогли бы. Ты всегда сможешь на нас рассчитывать.

Она отстранилась, достала из складок платья маленькую бархатную коробочку и открыла. Внутри, на белой подушечке, лежало кольцо. Не современное, не модное. Старинное. С камнем, в котором, казалось, застыла капля заката.

— У нас с дедушкой для тебя подарок, — прошептала она.

— Угу! — произнёс старик, нахмурив брови. Звук вышел коротким, будто он выдавил его через стиснутые зубы.

Я открыла коробочку полностью. Кольцо было тяжёлым. Тёплым. Я надела его на палец, повинуясь молчаливому правилу этикета.

Внезапно суровый дедушка протянул руку. Не для поцелуя. Для того, чтобы взять мою ладонь в свою. Кожа его перчаток была сухой, твёрдой, как дуб, но движения — точными, бережными. Он поднёс руку к губам и поцеловал