Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Её окна — узкие готические арки — были украшены витражами с цветами и узорами, переливавшимися в багряных и изумрудных тонах, словно живые и переливчатые, как крылья стрекоз на фасаде. Через эти окна внутрь проникал тёплый рассеянный свет, рисующий на стенах мягкие узоры и играющий с тенями, как музыка, шепчущая о древних тайнах и долгих вечерах, проведённых в чтении и раздумьях. Колокол — большой, из бронзы с лёгким зеленоватым налётом — висел под аркадой с резными растительными орнаментами, которые повторяли мотивы виноградных лоз на колоннах академии. Его звон был глубоким и мягким, не резким и не грубым, а таким, что напоминал зов к размышлению, напоминание о времени, которое здесь не просто меряется, а почитается как живое существо. Надеюсь, он еще долго не будет издавать траурного звона.

Подойдя к массивной деревянной двери колокольни, украшенной резьбой в виде переплетающихся ветвей и старинных символов, я остановилась на миг. Здесь, казалось, каждое дерево дышит памятью, каждое звено — хранит обещание. Я сделала глубокий вдох и вошла внутрь, готовая услышать то, что спрятано между звонами и тенями. Внутри колокольни — крутая винтовая лестница из светлого камня, с перилами из кованого железа, переплетённого изящными узорами — растениями и звёздами. Как же это красиво! Каждый мой шаг отдавался тихим эхом в глухой тишине башенки. Верхняя площадка колокольни открывала вид на город и академию, где крыши и башни сливались в мягкую симфонию форм и красок — здесь, на краю между землёй и небом, чувствовалась близость света, и лёгкий ветер, приносящий запахи трав с клумб и свежести вечера, казался песней, что соединяет прошлое и будущее в одно целое. Здесь, на верхней площадке, под самим колоколом, у оконного проёма без стекла стояла супружеская пара. Они. Точно они.

— Добрый день, — сказала я тихо, стараясь звучать как можно спокойнее. Но светловолосая женщина всё равно подскочила, испуганно всрикнув — муж поддержал её, и оба воззрились на меня. И здесь я увидела в их глазах глаза моей вчерашней покупательницы в «Пеплотравах». Всё-таки это была она. Прах. — Меня зовут… Роза. — быстро пораскинув мозгами, я поняла, что лучше не представляться своим именем. — Я была немного знакома с Лианой — та приходила ко мне в библиотеку за книгами. — самозабвенно врала я, втираясь в доверие. — Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу. Мне очень важно узнать о ней. О том, как она жила последние дни. Понимаю, что это трудно, но, возможно, вы сможете помочь.

Леса Мирас — священное царство света и покоя, где души безгрешные обретают вечное прибежище. Там нет ни боли, ни тревог — только чистота и умиротворение, где каждый лист словно вздох чистой благодати, а воздух наполнен тихой молитвой богини, которая принимает души, как мать принимает ребёнка. В Лесах Мирас нет времени — лишь бесконечное сияние и тишина, в которой душа растворяется, сливаясь с вечной светлой гармонией. Это место, где забываются все тяжести жизни, где каждый шаг — к свету, и где царит вечная благодать.

Женщина кинула взгляд на окно, губы дрогнули, и в её покрасневших глазах вновь вспыхнул огонь боли.

— Вы кто? — спросила она осторожно, тихо, будто взвешивая мои слова и решая, можно ли мне верить.

— Я… — сделала шаг вперёд. — Я занимаюсь расследованием. Хочу понять, что произошло. Мне нельзя просто так спрашивать — я понимаю. Я пойму, если вы отошлёте меня прочь. Но я хочу помочь Лиане, и чтобы правда не погибла вместе с ней.

Они с мужем переглянулись, и он, чуть ослабив хватку вокруг жены, заговорил. Оба светловолосые, высокие, красивые… и теперь вынуждены переживать такое страшное горе.

— Меня зовут Варен, — басовито начал мужчина, краем рукава плаща утирая глаза. — Это моя жена, Мириэль. Лиана была нашим единственным, долгожданным ребёнком… вы правы, Роза, она очень любила книги. Часами могла за ними сидеть, по ночам гонял её, чтобы спала, а не читала при свете свечи… зрение ж посадит. — чуть сорвавшимся голосом произнёс он, а Мириэль всхлипнула, вытирая платком уголки глаз.

Ох, как же горько было за этим наблюдать! Как больно быть свидетелем чужого, безутешного, неуёмного горя, когда понимаешь, что ты здесь — бессилен. И никто не поможет — ни словом, ни добрым делом, ни поддержкой, ни заклинанием… как горько понимать этих двух потерянных людей, которые в одночасье потеряли свой смысл жизни. Их горе — как тихий гром, что не разрывает небо, но давит на сердце камнем, не даёт дышать, заставляет слёзы литься рекой, не смывая боль, а лишь растворяя её в холодной бездне.

Я стояла рядом, чувствуя, как внутри меня разбивается стекло жалости и бессилия. Мои слова сейчас будут пустыми звуками, что будут бесполезно биться в тяжелую пелену их утраты. Я — всего лишь прохожая на пути их трагедии, наблюдатель чужой боли, которая резала меня без ножа. Самое тяжёлое испытание — не страдать самому, а смотреть на страдания другого человека. И это горькое осознание — самое острое из всех ножей, что когда-либо пронзали меня. И всё же, в этом тихом разговоре, полном боли и потери, я ловлю отблеск их вечной любви, горящей, как звезда, что не гаснет, несмотря ни на что. Это — великая скорбь, и в ней — великая сила. Но сейчас, в этот миг, я лишь свидетель, одна среди теней, пытающаяся собрать осколки разбитой ныне души. Свидетель, который нагло врал, втираясь в доверие к скорбящим. На миг стало мерзко от себя самой.

— Последние недели… — голос Варена дрогнул, словно слова давились в горле. — Лиана стала другой. Она все чаще уходила в себя, писала письма… короткие, отрывочные. Которые мы едва могли понять. В них — страх, тревога, как будто она боролась с чем-то, что не могла назвать вслух.

Мириэль сжала ладони в кулак, тщетно стараясь сдержать слёзы.

— Мы пытались помочь ей, спросить, что случилось, но она лишь отстранялась. Говорила, что всё под контролем, но в письмах читалась боязнь… будто кто-то или что-то давило на неё в Академии. — тихо произнесла мама Лианы, потирая раскрасневшееся лицо.

Я смотрела на них и чувствовала, как невидимая сеть расползается вокруг Лианы — сеть лжи, страха и неизбежности.

— Она не говорила вам, с кем была или что узнала? Может, что-то, что её испугало? — спросила я, стараясь звучать мягко, чтобы не отпугнуть.

Варен покачал головой, плотнее запахивая чёрное пальто:

— Нет.