Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Мы начали рисовать.

Я вела его руку — или он вёл мою? Я не знала. Кровь смешивалась на камне, оставляя алые следы, которые светились в темноте. Круг рос — медленно, тяжело, как будто каждый дюйм давался нам с трудом.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Чтобы ты жила, — ответил он.

— А ты?

— Я буду жить столько, сколько сможешь и ты. Кровный круг связывает. Если умру я — ослабеешь ты. Если умрёшь ты — умру я.

— Ты не спросил моего согласия, — сказала я.

— Ты дала его, когда не отдернула руку.

Я посмотрела на свою ладонь.

На его пальцы, сжимающие мои.

На кровь, которая текла по камню.

Я не отдернула.

Впервые — не отдернула.

Не потому, что не могла. Потому что не хотела.

— Стыдно? — спросил он.

— Что?

— Что не отдернула.

— Да, — ответила я. — Очень стыдно.

— За что?

— За то, что хотела убить тебя. За то, что крала медальон. За то, что флиртовала с капитаном. За то, что не верю тебе, даже когда ты доказываешь снова и снова.

— Забудь, — сказал он.

— Не могу.

— Тогда используй этот стыд, — сказал он. — Преврати его в ненависть. Или любовь. Или что-то ещё. Что-то, что поможет нам выжить.

— А если ничего не выйдет? — спросила я.

— Тогда умрём вместе, — ответил он. — Это не так страшно, когда есть с кем.

Круг замкнулся.

Руны на стенах вспыхнули — все разом, ярко, ослепительно. Тени за дверью завыли — тоскливо, зло, безнадёжно.

А потом стало тихо.

Николас убрал кинжал.

— Всё, — сказал он. — Теперь мы связаны. Навсегда.

— Навсегда — это как долго?

— Пока не умрём, — ответил он.

Я посмотрела на него.

На его седые виски. На его уставшие глаза. На его руки — в крови, моей и его.

— Ты идиот, — сказала я.

— Знаю, — ответил он.

И улыбнулся.

Утром тени ушли.

Солнце — тусклое, северное, почти не греющее — пробилось сквозь тучи, и тьма отступила. Мы вышли из подземелья — грязные, уставшие, живые.

Замок был разрушен не сильно. Пара выбитых дверей, разбитые окна, перевёрнутая мебель в большом зале. Стража понесла потери — трое убитых, семеро раненых. Слуги прятались по углам и плакали.

Николас отдавал приказы — кого хоронить, кого лечить, что восстанавливать. Голос его был ровным, спокойным, почти безразличным. Только руки дрожали — мелко, невидимо для посторонних.

Я смотрела на него и думала.

Он отдал мне часть своей жизни.

Без спроса. Без гарантий. Без надежды на что-то взамен.

Просто взял — и отдал.

Как ленту из моей косы.

Как звезды под ковром.

Как слово «цветок мой», сказанное во сне.

Я не заслужила этого.

Но он дал.

И я приняла.

— Что теперь? — спросила я, когда он закончил.

— Теперь живём дальше, — ответил он. — Сегодня, завтра, послезавтра. Пока можем.

— А если не можем?

— Тогда умрём.

— Ты всегда говоришь о смерти так спокойно.

— Я привык, — сказал он. — Проклятие приучает.

— А я не привыкла, — сказала я. — Я хочу жить.

— Живи, — ответил он. — Я не мешаю.

— Ты помогаешь.

Он посмотрел на меня.

— Правда?

— Правда, — сказала я. — Даже когда не хочешь.

День прошёл в суете.

Я помогала раненым — моя магия была слабой, но я умела заживлять маленькие раны, снимать боль, успокаивать. И умела слушать — это было главным. Солдаты рассказывали мне о тенях, о страхе, о том, как граф сражался в одиночку, прикрывая их спины.

— Он не человек, — сказал один из них, молодой парень с перевязанной рукой. — Он — стена. Он не может упасть.

— Он человек, — ответила я. — Просто очень упрямый.

Парень усмехнулся.

— Вы его любите, ваша милость?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я уважаю его. Это уже много.

К вечеру я выдохлась.

Поднялась в свои покои, смыла кровь — чужую и свою — с рук, переоделась в чистое платье и села у окна.

Николас стоял во дворе — разговаривал с капитаном стражи, смотрел на ворота, на лес, на небо.

Я смотрела на него.

И думала.

Решение пришло не вдруг.

Оно созревало во мне весь день — пока я перевязывала раны, успокаивала слуг, смотрела на разрушенные залы. Оно росло, как тот шиповник, что я насылала на его сумку, но без шипов. Без злости. Без желания навредить.

Я должна уйти.

Не потому, что не нужна ему. А потому, что слишком нужна. Моё присутствие здесь — оно разжигает проклятие, заставляет тени нападать, убивает его.

Если я уйду — может быть, проклятие успокоится. Может быть, он проживёт дольше, чем год. Может быть, тени перестанут приходить.

Я не знала.

Но я должна была попробовать.

Я собрала вещи — немного, только самое необходимое. Плащ, немного еды, кинжал. Камень со звездой — тот, что он подарил. Ленту — красную, шёлковую, которую он вернул мне после той ночи.

Она всё ещё пахла им.

Я сунула её в карман.

И вышла.

Коридоры замка были пусты.

Слуги спали — уставшие после ночной битвы. Стража стояла на постах, но я знала, как пройти незамеченной — Элли показала мне все тайные ходы в первую неделю.

Выход был у конюшен — маленькая дверь, которая вела прямо в лес. Никто не охранял её — она была слишком маленькой даже для ребёнка, но я пролезла.

Свежий воздух ударил в лицо.

Лес шумел.

Звёзды — настоящие, не те, что под ковром — мерцали в вышине.

Я пошла.

Не оглядываясь.

Быстро, почти бегом, пока страх не сменился чем-то другим — свободой.

Я шла по тропинке, которую видела только в темноте, и думала: вот оно. Вот что я хотела с самого начала. Уйти. Сбежать. Вырваться из этого проклятого замка, из этих старых стен, из его любви, которую я не звала, не ждала, не хотела.

Свобода.

Но шаг замедлялся.

Тропинка вела к воротам — старым, кованым, которые вели на большую дорогу, к югу, к Файервиду, к жизни, где не было ни проклятий, ни теней, ни его.

Я подошла к воротам.

Остановилась.

Повернулась.

Замок Бейвуд возвышался надо мной — серый, колючий, старый.

На башне — на самой высокой, той, что смотрела на лес — стояла фигура.

Я узнала её.

Николас.

Он стоял на краю, без плаща, без меча, без каменной маски. Просто стоял и смотрел вниз — на меня.

Я не видела его лица — было слишком далеко. Но чувствовала его взгляд. Теплый. Больной. Безнадежный.

Он не звал меня.

Не