Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина
Тут я замечаю, что думаю о папиных действиях в прошедшем времени и сердито одергиваю себя. Так нельзя! Он жив! И обязательно очнется! Я обязана в это верить!
Во второй коробке на белой атласной подкладке покоится удивительной красоты ожерелье из нежно-розового жемчуга. Это украшение мне знакомо: его отец надевает маме на шею в каждую годовщину их свадьбы. Догадываюсь, что этот ритуал таит в себе какой-то особый смысл, понятный лишь им двоим. Странно только, что ожерелье хранится не у мамы. Наверное, есть смысл отвезти украшение ей.
Третья коробка почему-то металлическая, да еще и запертая на крошечный замок, правда, ключ там же, на тонкой цепочке. Охваченная непонятным волнением, осторожно открываю коробку и замираю. По всей комнате разливается разноцветное сияние от кулона, который лежит внутри. Он выполнен немного грубовато: круг в золотой оправе, а в центре окружности — четыре равных сектора: белый, голубой, зеленый и красный. Вообще-то странное сочетание, тем более, я не могу определить, что это за камни. Больше похоже на то, что под стекло залили какой-то переливчатый газ, и теперь он там, внутри, движется и сверкает. Подношу кулон ближе к глазам. Мне так и видится, как пляшут крошечные язычки пламени, как плещется вода, как колышется зелень листвы и, это я чувствую особенно сильно, как сплетаются в крошечные белые вихри потоки воздуха.
Завораживающая вещица! Завораживающая и… странная! Что значит она для отца, раз он хранит ее в сейфе? И что это вообще такое? Вспоминая про сейф, я вспоминаю и про код-дату. Похоже, со сном придется подождать. Но до того, как обращаться к всезнающему гуглу, нужно досмотреть вещи. Осторожно укладываю украшение на столик, любуясь его мерцанием. Если честно, мне очень хочется его надеть. Я вообще люблю украшения, особенно всякие кулоны и бусы, но сейчас почему-то робею. Это все же чужая вещь, пусть даже принадлежит она самому родному человеку.
Папок с бумагами две. В одной — завещание, и от него я отшатываюсь, как от змеи. Знаю, это обычная практика, но и мысли не могу допустить, чтобы читать о гипотетическом будущем после отца. Во второй папке — подборка распечаток и газетных статей. Все — на немецком.
Из Германии все наше семейство, включая деда, перебралось вскоре после моего рождения. В Америке для бизнеса открывалось гораздо больше перспектив, а дед никогда не был приверженцем традиций. Главное — возможность увеличить капитал. Там, за океаном, вполне успешно действуют филиалы, но на свою историческую родину я наведывалась лишь пару раз — туристкой, и моих познаний в языке хватает лишь, чтобы заказать такси или гостиницу. Поэтому распечатки меня несколько смущают, но и здесь есть за что ухватиться: даты и фотографии. Год выхода статей совпадал с последними цифрами кода, уже зацепка. А на фото — родители, совсем молодые, в каких-то тропических зарослях. Я перебираю вырезки. Что-то кроется здесь, но что? Может, поискать оригиналы статей в сети? Но через пару минут я сдаюсь — глаза слипаются, а в голове звенит. Даже если я сейчас что-то и найду, вникать будет сложно.
Я складываю вырезки обратно в папку, оставляю их возле ноутбука, а кулон, продолжающий мерцать, уношу в спальню. Интересно, что же это все-таки? Я засыпаю и всю ночь вижу свой любимый сон: послушные ветра скручиваются в спирали и несут меня на своих прохладных невидимых крыльях ввысь, в царство простора и ослепительного белого света. Я давно уже выросла, но какое счастье, что до сих пор летаю во сне!
Глава 2
Мэтт, запасшись кофе в стаканчиках, остается ждать меня в коридоре. В палате вновь опущены жалюзи и плотно закрыты окна, и я понимаю, надо решить этот вопрос с персоналом. Объяснить, что отцу нужны свежесть и простор. На экранах все без изменений, и не только на экранах. Правда, постельное белье свежее до хруста и на столике у окна стоит большой букет цветов, которые, приноравливаясь к распорядкам больницы, ничем не пахнут.
Я усаживаюсь на край кровати, беру отца за руку и, осторожно поглаживая прохладную кожу, начинаю разговор. Всматриваюсь жадно — вдруг дрогнут ресницы или пошевелятся губы, но его лицо недвижимо и бледно. Профиль греческой статуи, прекрасной и недоступной. Борода отрастает, интересно, а кто отвечает за бритье — персонал или родственники. До чего же я бестолкова в таких прозаических вещах! У нас никто и никогда не лежал в больницах, и я совершенно теряюсь сейчас. Ладно, решим как-нибудь. Нужно будет с мамой поговорить.
Мой монолог «а помнишь, как мы…» тянется непозволительно долго, медсестра уже заглядывала пару раз, недовольная, но я делаю вид, что не замечаю ее строгих взглядов. Наконец, иссякнув в момент, я вытираю слезы, целую отца в колючую щеку и ухожу, не оглядываясь.
Мэтт, собранный и серьезный, встает навстречу, но в этот момент в конце коридора появляется мама, и я машу ему рукой, мол, подожди. Он послушно опускается обратно, не сводя с меня глаз. Мама движется легко и изящно, полы ее длинного свободного платья бьются вокруг ног легкой волной. И головы всех, кто попадается ей навстречу, как магнитом, поворачиваются ей вслед. Мама — красавица, но кроме привычной красоты в ней есть притягательная грация, перед которой невозможно устоять. И при этом для мамы никогда не имело значения всеобщее поклонение, ей был важен лишь свет восхищения, горевший в глазах отца.
В детстве я гордилась тем, что моя мама — самая красивая женщина из всех, кого я знаю. В подростковом возрасте, на пару лет превратившись в неуклюжее существо с острыми коленками, я завидовала ей, рыдая, что никогда не стану такой же. Позже, получив ободряющую порцию восхищения от зеркала и знакомых парней, стала испытывать смутное беспокойство. Красота вызывает не только восхищение, но и зависть, и желание обладать или, что куда хуже, разрушить чары. Не раз я замечала скользкие, липкие взгляды отцовских знакомых по бизнесу, когда они с мамой выезжали в свет.
Но, видимо, заметила это и мама, просто перестав появляться на подобных мероприятиях, ограничившись домом и узким кругом близких друзей. В маме никогда не было тщеславия или чувства превосходства. Нет, она была очень нежной, сдержанной, немного отстраненной, посвящая нам и отцу все свое время. Меня восхищало ее совершенство, но оно же почему-то стало преградой для нашего сближения.
Впрочем, может и не оно, а тот