Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. — Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.

Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.

Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.

Его улыбки.

Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса

и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.

Его верхняя губа дергается. — Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.

Он толкает меня.

Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.

Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди — словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.

Я смотрю вверх, на свет — круглый и бледный, словно луна Мунплюм…

Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.

Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте — такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.

Страх в груди берет верх.

Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.

Потому что мои слова не работают как надо.

Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.

Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…

Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.

Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.

Борг отлетает назад с протяжным стоном.

— Бедный милый мальчик, — цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. — Это было та-а-ак вку-у-усно.

Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.

— Рад, что тебе хватило, — рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. — Роан?

— Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.

Позвоночник вытягивается в струну.

— Что значит «чертова темница»?

— Не убивай гонца, — гудит он, гораздо медленнее, чем мне хотелось бы. — Роан сожалеет, что вынужден сообщить: он — и это прямая цитата — «облажался и предстанет перед Советом трех по обвинению в краже Книги Пустоты».

Сердце падает так стремительно, что голова идет кругом.

— Когда?

— Через три Дея, — тянет Борг, зевая. Он уменьшается до тонкой нити тумана и без лишних слов втягивается во флакон. Оставляя меня наедине с тишиной.

Я смотрю в пустоту, мысли мечутся, но от запаха надвигающейся войны никуда не деться.

— Черт, — бормочу я, закупориваю флакон, встаю и прячу его в карман. Направляю ноги к двери, рывком открываю ее и сталкиваюсь лицом к лицу с Пироком — рыжие волосы всклокочены, кулак занесен, будто он собирался постучать. Выглядит так, будто скатился с лежака и приковылял прямо сюда.

Встречаюсь с ним взглядом, готовясь выложить новость о том, что его младший брат ждет суда в Ботайме, но замечаю его бледность. И еще эту необычную панику в широко распахнутых зеленых глазах.

Внутри все обрывается.

— Что случилось?

Пушистая лапка мискунна ложится ему на плечо, осторожно сжимая ткань.

Я хмурюсь.

— Лумо?

Она выглядывает из-за плеча, огромные бледно-розовые глаза на маленьком личике.

— Я тут. — Она карабкается выше, пока не усаживается на плече у Пирока, кутаясь в цветастую накидку, и протягивает ко мне руки.

Хмурясь, подхватываю ее на руки и тут же прижимаю к груди.

Она сворачивается клубком, поджимая длинные конечности и утыкаясь носом в мою рубашку.

Глажу светлую шерстку на ее лице, переводя взгляд на Пирока.

— Она что-то видела?

— Ага. — Он чешет затылок. — Тут, э-э… Грядет падение лун.

Весь воздух покидает мои легкие.

— Плохое, — шепчет Лумо, спрятав лицо в складках моей рубашки. Голос ее едва слышен за моим бешеным пульсом. — Лумо боится.

Сердце сжимается, руки крепче обхватывают ее, стремясь защитить.

Далеко не в первый раз я жалею, что ее видения начались так рано, когда она еще не оправилась от смерти своей матери. Видеть подобное тяжело для любого, не говоря уже о таком крошечном щенке.

— Знаешь, куда они упадут, Лумо?

— Не одна луна. — Она прижимается теснее, словно ищет утешения. — Много лун.

Создатели…

Бросаю взгляд на Пирока, который все еще чешет затылок; вид у него такой зеленый, будто он вот-вот согнется и его вывернет наизнанку. Между нами происходит безмолвный диалог.

— Сколько, Лумо? — Я обхватываю ладонью ее щеку и потираю за ушком, надеясь приободрить. — Ты видела, сколько их упадет?

Она выглядывает.

Глаза наливаются слезами, она обвивает голову пушистым хвостом, прижимая мою ладонь к щеке.

— Слишком много.

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей тесной, давящей камеры на прутья, едва различимые в тусклом свете фонаря. Наблюдаю, как лужица плесени подвергается атаке — медленные капли... капли... капли, срывающиеся со сталактита, снова и снова прокручиваю в голове встречу с Королем Сборщиков.

Что я натворила?

Надо было послать его к чертям, а не мчаться прятать призыв к оружию среди завитков собственной подписи. Если жаворонок попадет туда, куда я думаю, я подставила того, кого люблю. И ради чего?

Ради себя?

Я погрязаю в собственной ошибке, задавленная немыслимым весом горы, осознавая, кто я такая.

Приманка.

Жирная добыча, нашедшая убежище в ловушке. Другого ответа быть не может.

Может, жаворонок не долетит до Каана? Может, он попадет к