Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Будете ли вы, леди Азалия де Файервид, — спросил священник, — брать в мужья графа Николаса Бейвуда, и быть ему верной женой, в горе и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Буду, — сказала я.

Слишком быстро.

Слишком твердо.

Николас вздрогнул, и я заметила это.

— А вы, граф Николас Бейвуд, — священник повернулся к нему, — берёте ли в жёны леди Азалию де Файервид, и будете ли ей верным мужем, защитником и опорой до конца ваших дней?

Николас молчал.

Три секунды.

Четыре.

В зале стало тихо. Даже орган умолк, и музыкант озадаченно смотрел на свои ноты, будто они могли объяснить заминку.

— Граф Бейвуд? — переспросил священник.

Николас перевёл взгляд с моих глаз на священника, потом снова на меня. И в этот короткий миг я увидела на его лице такое чудовищное, такое искреннее страдание, что у меня перехватило дыхание.

Он не хотел этого делать.

Он не хотел жениться на мне.

Он хотел? Не хотел? Я запуталась.

— Беру, — сказал он наконец, и его голос сорвался. — Беру, клянусь, и буду верен ей до конца… дней.

Не «до конца своих дней». «До конца дней» — без местоимения. Будто он не знал, чьи дни кончатся первыми.

Кольцо, которое он надел на мой палец, было холодным.

Не прохладным, как металл зимой. Холодным, как прикосновение мертвеца.

Я знала, что так чувствуется проклятие.

Поцелуй был формальным. Он наклонился, коснулся губами моей щеки — не губ, щеки, будто боялся испачкать меня своей смертью. И в этом жесте была такая боль, что мой кулак сжался под платьем так сильно, что кинжал в потайном кармане чуть не выскользнул из ножен.

Нет.

Никакой жалости.

Он привёл меня сюда, чтобы убить. Всё остальное — театр. Светская игра. Умная ложь, которую мужчины вроде него используют, чтобы заставить женщин подчиняться.

Пир был роскошным, но я не помню вкуса еды.

Я сидела рядом с мужем (мужем! как странно звучало это слово, как чужеродно) и пила вино, которое мне подносили. Одно за другим. Я не пьянела — Файервиды не пьянели от вина, только от правды.

Николас почти не прикасался к еде. Он смотрел на меня. Всё время. Даже когда говорил с соседом слева, его глаза возвращались ко мне, как корабли в гавань.

— Леди Азалия, — сказал он в какой-то момент, когда гости отвлеклись на спор двух генералов о стоимости похода на юг. — Вы не спросили меня о брачной ночи.

— А должна была? — я повернулась к нему, и наши лица оказались слишком близко. Я чувствовала его дыхание — горячее, с лёгким запахом мяты и чего-то ещё, древесного, глубокого. — Я думала, вы сами скажете, когда придёт время.

Он опустил глаза.

— Брачной ночи не будет, — сказал он глухо. — Не сегодня. Не завтра. До тех пор, пока вы не скажете сами, что готовы.

Это была ловушка?

Я напряглась, просчитывая варианты. Отказ от брачной ночи означал отсрочку. А отсрочка — это время, чтобы найти способ выжить. Но зачем ему отсрочка? Если проклятие требует моей смерти и моего проклятия, чем быстрее, тем лучше. Откладывая, он только продлевал свои страдания.

— Почему? — спросила я прямо.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Потому что я не хочу, чтобы вы меня ненавидели, — сказал он наконец. — И так знаю, что уже ненавидите.

— Вы ошибаетесь, милорд.

Он поднял бровь.

— Я вас не ненавижу, — продолжила я. — Ненависть — это слишком сильное чувство для человека, которого я вижу второй раз в жизни. Я вас опасаюсь. Это другое.

— Опасаетесь? — он усмехнулся, горько. — Чего именно, Азалия? Что ударю? Что унижу? Что запру в башне?

— Что убьёте, — ответила я.

Это был камень.

Пробный.

Я бросила его в темноту и ждала всплеска.

Николас побелел.

Не побледнел — побелел. Мгновенно, как полотно, как мел, как снег, выпавший в июле. Его руки, лежавшие на столе, задрожали, и он спрятал их под столом, чтобы никто не видел.

— Кто вам сказал? — прошептал он.

Никто.

Я прочитала в вашей проклятой книге, которую вы, идиот, забыли в моей библиотеке.

Но я не сказала этого.

— Просто женская интуиция, милорд, — улыбнулась я. — Говорят, она никогда не ошибается.

Пир закончился далеко за полночь.

Меня проводили в выделенные мне покои — не супружескую спальню, а отдельную комнату в западном крыле. Это было странно. И правильно. И пугающе одновременно. Потому что если он и правда не собирается приходить ко мне ночью, то когда он меня убьёт? Завтра? Через неделю? Через месяц прямо на прогулке?

Я ждала.

Сидела на кровати, положив гримуар перед собой, и ждала, когда тишина станет полной.

Свечи догорали.

Гости разошлись. Слуги убрали посуду. Даже мыши в стенах замолкли, будто чуяли, что сейчас случится что-то важное.

Я открыла гримуар на странице «Вдовьего венца» и прочитала его снова.

Медленно. Вслух. Чтобы слова вошли в меня, стали частью меня, отпечатались на моей душе как клеймо.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки.

Николас Бейвуд будет моим мужем.

Николас Бейвуд хочет, чтобы я прокляла его.

Николас Бейвуд убьёт меня.

Я провела пальцем по строчкам, где говорилось о том, что предыдущие жёны умирали в первую брачную ночь. Все. Без исключения. Все проклинали мужей. Все умирали.

Кроме одной.

Я нашла пометку на полях, сделанную рукой Морганы:

«Шестая жена графа Родерика не прокляла его. Она не умела ненавидеть. Она была святой, дурочкой или просто любила его — я не знаю. Но она не прокляла. И она не умерла от его руки. Она умерла от чумы через три года, родив ему здорового сына. Проклятие не тронуло его, пока она была жива. Оно вернулось с её смертью. Значит, есть способ — не проклинать. Любить. И жить. Но кто из нас способен полюбить Бейвуда добровольно?»

Я захлопнула книгу.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в зубах.

Не проклинать.

Любить.

Жить.

Три простых слова, которые звучали как издевательство.

Я не любила Николаса Бейвуда. Я его почти не знала. Я видела его дважды — на портрете и у алтаря. Он был красив той больной, измученной красотой, которая привлекает тех, кто