Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

- Какой кулон? - переспросила она.

Генри помнил этот кулон лучше, чем всё остальное, что покупал в своей жизни, потому что покупал его не в столице, не у своего ювелира, не по счёту из клановой казны, а в южном портовом городе, куда они уехали через месяц после свадьбы, спасаясь от родни, и где на четвёртый день дождь загнал их под навес к мастеру, у которого на прилавке стояли кольца, ложки и одна эта капля серебра с камнем, тёмным, как грозовая туча, и он велел вправить камень в оправу, не торгуясь и не примерив, потому что Адалин смотрела на него и держала зонт. Она носила кулон три года, не снимая; она трогала камень пальцами, когда волновалась, - перед ужином с его матерью, перед приёмом у старших родов.

- Так, где он? - повторил Генри.

- Это была ерунда, - сказала Изабелл. - Серебро низкой пробы, камень…

- Где он?

- Он был в её тряпках, - сказала она, и голос у неё сорвался на визг. - Я велела всё вынести, я не разбирала каждую ленточку, я не обязана…

- Куда вынесли?

- На помойку, куда же еще.

Теперь символ его любви с Адалин - на помойке. Вместе с её платьями. Вместе с её книгами. Вместе с её памятью. Вместе с надеждой. Всё. Всё, что было. Всё, что могло быть. Всё - на помойке.

Он думал, что Адалин всё ещё его любит. Три месяца - не срок. Любовь не исчезает за пару месяцев, она держится годами. Слова он подберёт позже.

Он не сказал ничего Изабель.

Она постояла над ним, ожидая ответа, которого он не собирался давать, и тогда Изабель завизжала.

И в ту секунду, Изабель показалась ему противной, как базарная торговка, которая всей грудью, на весь ряд, бранится из-за медяка: горло, выставленное вперёд лицо, раскрытый рот, и больше в ней ничего не было. Три месяца она спала в его постели, и за три месяца он не узнал о ней ничего, кроме того, что она умеет распоряжаться прислугой и помнит цену каждой вещи в доме.

Она крикнула ещё что-то про склады и про женщину, которая не смогла родить ему сына, всхлипнула и ушла, и он слышал её шаги на лестнице: сначала быстрые, потом медленнее. Дверь на первом этаже хлопнула.

Генри сидел у шкафа, при одной свече, и думал о том, как Адалин умудрилась уйти и забрать с собой весь его мир.

Она ведь уехала налегке. Сундук, наёмная карета, двести монет на дорогу, кольцо на стол, и всё; она не вынесла из дома ни ковра, ни подсвечника, ни единой вещи, которую можно было бы взвесить и оценить, и при этом забрала столько, что дом до сих пор стоит полупустым.

И всё-таки он не мог понять, как он повёлся на Изабель.

Вкус у неё был привозной, столичный, и весь на одно лицо: золочёные ножки, полосатый шёлк, фарфоровые пастушки, вазы с восковым плющом.

Обычная баба. Опытная. В постели побывала не у одного дракона, и этого, если подумать, следовало ожидать: не бывает такой уверенности у той, кого до тебя не видел никто.

Он принял её смелость за страсть, её уменье за чувство, её требовательные руки за то, что она его любит.

Но бросить её он не мог.

У Ледяных был выход к морю, был рудник в горах, было триста лет имени, и двери в высшую знать. Развод с Адалин ему уже стоил Брендона, складов на реке, долга к первому кварталу и трёх недель разговоров в столице; второй развод стоил бы ему всего остального.

Значит, надо было двигаться дальше. У главы клана нет права на упрямство, которое ничего не приносит; упрямство - роскошь для младших сыновей.

Генри умылся над тазом, который принес лакей, оттёр с подбородка кровь, стянул разорванный ворот и велел принести чистую рубашку и камзол.

Её комнаты были в южном крыле, там, где он велел протопить ещё с осени, потому что она мёрзла. За дверью слышались всхлипы, женские голоса и звон ложечки о стекло; одна из ее собак тявкнула, когда он вошёл.

Изабель лежала на постели лицом к стене, в том же халате, с распущенными волосами, размазанными по подушке, и горничная держала над ней пузырь с водой. Он сел на край постели.

- Изабель.

- Я не могу так, - сказала она. - Я не могу, когда в моём доме меня позорят перед прислугой, когда я остаюсь одна разбирать битую посуду, когда ты сидишь там из-за неё, из-за неё, из-за неё…

Он напряжённо улыбнулся.

Она села, вытерла лицо ладонью, как ребёнок, и стала перечислять условия, потому что она всегда торговалась и всегда начинала с мелочей, чтобы дойти до главного. Чтобы старую кухарку - в людскую или вовсе со двора. Чтобы садовника, этого старого пьяницу с её розами, - поставить под начало другому, а лучше отправить в деревню. Чтобы счета торгового дома шли через её человека, а не через казначея, который до сих пор держит чужие папки. Чтобы в столовой не пахло никакими коржиками.

Он соглашался на всё, и каждое согласие выходило у него легко, потому что стоило немного: старую кухарку он и сам не любил, розы уже срубили, а счета он вёл не сам, а казначей, и его можно было переставить.

Она кинулась ему на шею, зашептала что-то в ворот, потянула к себе за камзол, и он обнял. Горничные, стоявшие в коридоре, видели, как хозяин вошёл и как он вышел с женой под руку, и к полуночи в людской уже знали, что всё опять как надо, а старая кухарка сидела в чулане над узлом и плакала.