Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

Джулиан прокашливается так, будто мы голые.

Я вырываюсь из объятий Мерка, заливаясь краской, и впадаю в панику от того, что показала себя. Хотя беспокоиться не о чем. Расставив руки в стороны, я не вижу своей кожи, лишь грязь из рва. От лица до пят я покрыта застывающей слизью.

Закутанная в неё, можно сказать.

— Я так понимаю, вы двое знакомы, — говорит Джулиан с неодобрением.

Глубоко в осеннем лесу, за толстым стволом тимба, чьи листья уже стали красными и оранжевыми, я стягиваю с себя своё омерзительное исподнее. Прохлада воздуха заставляет меня покрыться мурашками, и я чувствую, как мои кости превращаются в сосульки. Джулиан дал мне целый бурдюк свежей воды, чтобы очиститься… хотя чем она поможет против того, что покрывает меня… и я сжимаю зубы, собираюсь с духом и выливаю на голову…

Вокруг меня расцветает прекрасный аромат роз и других цветов, которые я никогда раньше не чувствовала.

Это не вода.

Когда покалывание оживляет корни каждого волоска на моей голове, я подношу кончики пальцев к носу. Затем тру их друг о друга. Это маслянистое вещество, по своей природе вяжущее, и оно удваивается и утраивается. Смотрю вниз на своё тело и вижу пенный след, который средство оставляет на пути к моим ногам, и он генерирует тепло.

Я выливаю остатки бурдюка себе на голову, закрываю глаза и наслаждаюсь неожиданным подарком. Вскоре я покрыта очищающим средством так же, как и грязью, и только в голову приходит мысль о том, как смывать этот состав, как раствор начинает испаряться. Сначала пар выходит из моих волос и кожи головы, вместе с ним уходит вонь и слизь рва, и я наблюдаю за своим предплечьем, когда моя веснушчатая кожа начинает проявляться. Когда я поднимаю руки к голове, я удивляюсь, обнаружив, что локоны белых волос сухие и пушистые… и когда я подношу прядь к носу, цветочный аромат остаётся.

Что бы Мерк об этом подумал?

Когда он приходит мне на ум, кажется естественным, что тепло, которое наполнило моё тело и оживило внутренние органы, вспыхивает ещё сильнее. Я наслаждаюсь этим ощущением столько, сколько оно длится, и скучаю по успокаивающему комфорту, когда оно исчезает. В конечном итоге я остаюсь на холоде и осознаю, что в разных местах у меня синяки и порезы.

Время одеваться, и к счастью, этот омывающий дар — не единственное, что Джулиан мне предоставил. На ветке висит бледно-голубая мужская туника из тончайшей шерсти, она словно воздух. Также есть более тяжелый темно-синий плащ и пара брюк для верховой езды, оба предмета с узором на подоле, который кажется из серебра. Наконец, мне дали тюрбан, сделанный из витков голубой ткани и украшенный серебряной вышивкой.

Дрожащими руками я натягиваю на себя одежду. Туника оказывается до ужаса мешковатой, и я закатываю рукава. С брюками мне повезло чуть больше, ведь они должны плотно облегать тело; но они всего лишь собираются у моих щиколоток и икр. Тонкий кожаный ремень от седельной сумки Джулиана проходит через петли, удерживая пояс на бедрах, и я бросаю взгляд на мокрую кучу того, что на мне было раньше.

Придется как-то соорудить маску для лица. Но сама мысль о том, чтобы снова надеть эту мерзость, теперь, когда я чиста и в хорошей сухой одежде, вызывает у меня отвращение.

На этой ноте я поворачиваюсь к рюкзаку. Удивительно, но вокруг него образовалась лужа слизи, ткань словно отталкивает то, что моя одежда впитала как губка. Когда я наклоняюсь, чтобы открыть горловину, меня поражает абсолютная сухость внутри…

Прячься.

Этот старый знакомый голос бьет меня, словно плеть, и, как лошадь, сбившаяся с рыси на шаг, я мгновенно прихожу в себя и осматриваю тюрбаноподобную шляпу. Собрав волосы в кучу, я закручиваю их высоко на макушке и натягиваю головной убор на голову. Он состоит из полос ткани, я отрываю конец верхнего слоя, и длина падает мне на лицо, окрашивая мир в синеву. Чтобы удержать вуаль на месте, я заправляю её в тунику и завершаю образ тяжелым верхним плащом.

Последнее, что я делаю — достаю бархатный мешочек с монетами из своих бриджей. Мешок уже не такой безупречный, как прежде, но монеты внутри сверкают, как солнечные лучи. Высыпая их на землю, я скручиваю тонкую ткань, отжимая мутную жижу. Затем использую последнюю каплю из бурдюка Джулиана.

Как и со мной, с тканью происходит воскрешение.

Я наполняю сухой чистый мешок монетами и прячу его внутри тёмно-синего плаща.

Когда я выхожу из-за дерева с рюкзаком на одном плече, мужчины переводят свои мрачные взгляды на меня.

— Ты выглядишь как мальчик, — сухо замечает Мерк.

— Она прекрасно одета для конфиденциального путешествия…

— Конечно, если ты хочешь, чтобы её ограбили из-за тонны серебра.

Челюсть Джулиана сжимается, как будто он сдерживает в себе оскорбления, которые предпочел бы выплюнуть. Рядом с ним Мерк смотрит так, словно желает, чтобы рыцарь открыл рот и выдал всё махом.

Чтобы разрядить напряжение, я кланяюсь Джулиану.

— Вы очень щедры. Спасибо.

Джулиан кладет руку на свой сверкающий золотой нагрудник и наклоняет торс в ответ.

— Пожалуйста.

Я возвращаю ему пустой сосуд.

— Что, позвольте спросить, это за настой?

— О, разве он не прекрасен? Мои люди делают его из сада в…

— Не хочу портить ваш любезный разговор, — перебивает Мерк, — но позвольте напомнить, что в деревне есть те, кто всё ещё хочет видеть тебя мертвой. И они живут по ту сторону этой стены.

Тяжелая рука взмывает в воздухе, как гик на фрегате, и мои глаза следят за тем, куда он указывает из-за линии деревьев на стену.

— Позвольте мне помочь. — Джулиан подходит ко мне и берет за руку. — У меня есть конь и безопасное укрытие. Никто не найдет вас там, и если мы отправимся сейчас, то сможем добраться к закату…

Мерк тоже сокращает расстояние. Но вместо того чтобы галантно взять мою свободную руку с другой стороны, он нависает в своём чёрном кожаном облачении и закаленной стали.

— У нас с ней уже заключен договор. Я отвезу её туда, куда она стремится.

— Это зависит от неё…

— Она уже решила…

— И она может передумать…

— Хватит! — Когда мужчины поднимают брови в мою сторону, я качаю головой. — Мерк прав. Мы с ним составили… соглашение. Он обеспечит мне путь в… безопасное место.

Не то чтобы я ожидала