Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

Элис вскрикнула, отпрянула, и лицо ее стало цвета молочного киселя. Глаза, круглые от ужаса, уставились на меня, а потом на осколки у ее ног — на материальное доказательство ее мнимой вины.

— П-простите, миледи! Простите! Я неловкая, я дура, я...

Ее голос сорвался в визгливый шепот. Она не стала подбирать осколки. Не стала. Она рухнула на колени прямо в лужу шоколада, не обращая внимания на мокрые пятна на форме. Ее худенькие плечи затряслись, а лоб почти коснулся паркета в низком, униженном поклоне.

— Помилуйте, миледи, не велите меня сечь! Я все уберу, я все вычищу, я... я заплачу за сервиз, хоть отработаю всю жизнь, только...

Ее слова, липкие и быстрые, как мухи, бились о тишину коридора. А в моей голове... В моей голове щелкнул затвор.

Вспышка. Я, в этом самом платье, бью Элис по лицу за недокрахмаленный воротник. Мое лицо искажено гримасой брезгливого гнева. Вспышка. Голос, мой же, но чужой, холодный и высокомерный, доносится с балкона во внутренний двор: «За дерзость. Десять ударов розгами. Чтобы другим неповадно было». Вспышка. Спина Элис под тонкой рубашкой, красная от полос, а я, отвернувшись, пью чай с брусничным вареньем, слушая, как отец хвалит меня за «строгость, подобающую хозяйке поместья».

Тошнота, острая и кислотная, подкатила к горлу. Это не просто память. Это я. Это то, кем я была. Тот монстр, в чьей груди теперь бьется это новое-старое сердце.

— Элис…

Ее собственное имя, произнесенное мной, прозвучало хрипло. Служанка вздрогнула, будто от удара, и замерла, не поднимая головы.

— Элис, встань.

Она не двинулась. Лишь плечи задрожали сильнее. Она ждала подвоха. Ждала, что я засмеюсь и прикажу стегать ее за то, что она осмелилась меня ослушаться.

Я сделала шаг вперед, минуя осколки. Паркет был холодным под босыми ногами. Я наклонилась, медленно, чтобы не спугнуть, и коснулась ее дрожащего плеча. Она вздрогнула всем телом, как затравленный зверек.

— Встань, пожалуйста. Это я... я виновата. Я выскочила слишком резко.

Тишина повисла густая, звонкая, как тот разбитый фарфор. Элис медленно, с недоверием смертника, получившего неожиданное помилование, подняла голову. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня с таким немым вопросом, с такой бездонной пустотой страха, что мое сердце сжалось в комок боли.

Я видела в этих глазах не просто испуганную девушку. Я видела призрак. Призрак себя. Той, для кого чужая боль была всего лишь инструментом для утверждения своей никчемной власти.

— И... и не плати ни за что, — выдавила я из себя, пытаясь сделать голос мягче. Он все равно звучал чуждо и неровно. — Просто... пришли потом кого-нибудь убрать. И принеси мне, пожалуйста, простой чай. Любой.

Элис медленно поднялась с колен, не сводя с меня растерянного взгляда. На ее переднике остались темные влажные пятна. Она кивнула, быстрый, механический кивок, и, пятясь, словно от королевской кобры, скрылась в полумраке коридора.

Я осталась стоять среди блестящих осколков и растекающегося шоколада, в одиночестве. Дыхание сбивалось.

Это был не просто возврат. Это был суд. И палачом, и свидетельницей, и подсудимой в этом процессе была я одна. А до вечера, до той самой первой смерти на темной лестнице в саду, оставались считанные часы.

Часы, чтобы попытаться стать кем-то иным. Или принять свою участь и погибнуть снова — но уже с открытыми глазами, глядя в лицо всему, что я натворила.

Я закрыла дверь, прислонилась спиной к прохладной древесине и зажмурилась. Шум в ушах медленно стихал, уступая место тишине спальни. Тишине, которую я так ненавидела раньше. Теперь же она казалась не гнетущей, а хрупкой и драгоценной — как передышка перед бурей.

Мои босые ноги медленно понесли меня обратно вглубь комнаты. На этот раз я не бежала. Я шла, и каждый шаг был осознанным прикосновением.

Солнечный луч, упал на спинку кресла у камина. Я провела ладонью по резному дереву, ощутив знакомые, почти стертые временем завитки. Как часто я, будучи той — холодной, — откидывалась здесь, глядя в огонь с пустым, высокомерным выражением лица? Теперь я видела не просто предмет мебели, а свидетель тысяч одиноких вечеров, наполненных не любовью, а тщеславием и скукой.

Я подошла к окну и медленно, почти с благоговением, отдернула занавес. Свет хлынул внутрь, заливая комнату теплым янтарным золотом. Он играл на пылинках, танцующих в воздухе, освещал выцветшие цветы на обоях, ложился на покрывало из тончайшего льна. Я смотрела на свою кровать — широкую, роскошную, одинокую. Теперь я видела не символ статуса, а крепость, в которую отступала, чтобы никто не видел, как пусто и холодно внутри у той девушки, что спала здесь.

Сердце сжалось от внезапной, острой нежности к этим стенам. К этой комнате, которая была и тюрьмой, и убежищем для моей прошлой жестокой души. Я поняла, что люблю ее. Люблю каждый запыленный уголок, каждую трещинку в лепнине. Потому что это было единственное место, где «она» — прежняя я — могла быть хоть немного настоящей. Или хотя бы думать, что может.

Целью моего медленного шествия было изящное трюмо из орехового дерева, стоявшее в углу. На его полированной поверхности лежали серебряные щипцы для завивки, флакончики с духами, которые пахли теперь не роскошью, а тоской. Я опустилась на низкий пуфик перед ним и провела пальцами по резной панели сбоку. Знакомое движение, отточенное годами тайны. Нажала на незаметную глазу выпуклость розы — и тихий щелчок отозвался в тишине.

Небольшой ящик бесшумно выдвинулся. Внутри, на бархатной подложке, не было украшений. Лежала только одна вещь: толстая тетрадь в темно-синем сафьяновом переплете, перетянутая шелковой лентой.

Мой дневник. Сокровищница моих самых постыдных, самых искренних — и потому самых жестоких — мыслей.

Руки слегка дрожали, когда я развязала ленту и открыла обложку. Первые страницы были исписаны тщательным, вычурным почерком. Письмо юной леди, гордящейся своим умением красиво излагать пустоту.

«Отец сегодня снова хвалил меня за то, как я обошлась с конюхом. Мальчишка действительно был дерзок, осмелился взглянуть на меня прямо. Я приказала высечь его на конюшне. Крики были... мелодичны. Они доказывают мое положение. Отец сказал, что во мне растет настоящая хозяйка Грейстоуна. Он прав. Слабость — удел плебеев. Матушка, как обычно, не сказала ни слова. Она весь вечер играла с Лилиан на арфе. Мне кажется, она даже не помнит моего имени, если я не совершаю какую-нибудь выходку на людях...»

Я читала, и каждая строчка обжигала, как раскаленное железо. Там