Найденные судьбы - Елена Зауэр

___________________________

Сени * (от старославянского «сень» — навес, укрытие) — часть избы типа нашей прихожей. Неотапливаемая пристройка под навесом, играет роль своеобразного барьера между улицей и жилым помещением.

Горница ** — чистая половина русской избы, светлая комната, в которой принимали гостей или отдыхали старшие члены семь.

Светёлка *** — наша героиня не знает терминологии прошлого, поэтому обозвала по ошибке горницу светлицей. Хотя, в однокомнатной избе, наверное, так оно и было. Но традиционно, светёлки — это такие небольшие светлые комнаты, располагавшиеся, обычно, в верхней части дома, часто под крышей. В светёлке всегда делали большое окно, обращенное на улицу. Это окно и крышу украшали резьбой.

Печь**** — на территории Руси глинобитные печи стали сооружать примерно в IX–X веках, привычный для нас вид русская печка приобрела к XVII веку, который и пытается описывать автор. Располагалась печь чаще всего в углу справа или слева от входной двери, иногда создавалось впечатление, что сама изба строилась вокруг печи, а не наоборот. Чаще всего избы, в отличие от господских домов, в те времена топились по-чёрному, так как у печей не было дымоходов (вроде как из-за бедноты и особого налога «с дыма»). Дым при этом скапливался внутри избы и выходил через дверь, окна и другие отверстия. Автор этот момент опускает, так как он не влияет на общее повествование.

— А как? — не придумав ничего более путного, спросила я.

— Марьянка, не дури, — брови Меланьи свелись к переносице.

— Я не Марьяна, — предприняла я ещё одну попытку прояснить ситуацию и быстро затараторила. — Я — Марина, и я не умею печь топить и хлеб месить, и штопать я тоже не умею. А Вас, женщина, вообще первый раз вижу. Я на скорой ехала в роддом. Меня муж беременную ради любовницы бросил. У меня живот заболел, вот я скорую и вызвала, а там мне укол вкололи. Я заснула, а проснулась у вас тут, и не беременная. Где я? И где моя дочка?

На последних словах я расплакалась.

— Какая дочка, когда ты не рожала ещё? Откудова ты узнала, что дочка у тебя? — спросила Меланья. — Все-то ты, Марьянка, брешешь. Куда ты ехать-то могла? Кака — така скорая? Уколы какие-то? Видать вчерась ты хорошо к настойке клюквенной приложилась.

— Да, не вру я! — воскликнула я. — Мне на УЗИ сказали, что девочка у меня будет. Я и имя придумала уже. Ксения. Так мою бабушку звали.

— Слышь, маманя, иди сюда! Послушай, чего Марьянка бает! Свого дитёнка в твою честь назвать хотела, — крикнула Меланья старухе, которая что-то перебирала в сенцах.

— Какого дитёнка, Меланья? Ты чего, белены объелась? — старуха повернула к нам голову и внимательно посмотрела на Меланью.

— Почему в честь этой женщины? — спросила я. — Я про свою бабушку Ксению говорила.

— Так вот она и есть — твоя бабушка Ксения, — рассмеялась Меланья, указывая на старуху, — родная мамаша твоего забулдыги-папаши.

— Никакой мой сын не забулдыга, — взвизгнула старуха и кинулась с метлой на женщину. — Нормальный он мужик. Вон ты при нём, как сыр в масле катаисси. Кто тебе сапожки красные купил и душегрею мехом подбитую? А? Ну, а если и позволяет себе когда выпить браги в харчевне, так это же с устатку. Служба ж у него не лёгкая. Ты поди походи за княжескими лошадками, чтобы они холёными да довольными были! А?

Не прекращая говорить, старуха охаживала Меланью древком, а та истошно вопила:

— Маманя, полегче, маманя! Ну, маманя, прости ты меня, дуру болтливую. Язык мой поганый сам не ведает, что мелет.

— А серёжки яхонтовые тебе кто подарил? Забулдыга? — не успокаивалась старуха.

Тут дверь в избу открылась, и в горницу вошёл крупный мужчина неопределенного возраста. Его смело можно было назвать стариком из-за глубоких морщин на лбу и густой бороды с проседью, но глаза, живые, яркие, и прямая осанка говорили о том, что он ещё не слишком стар.

Я юркнула за печку. Ещё не хватало с этим мужиком объясняться. Мне и родственниц так называемых по самое горло хватает.

— Чегой-то вы тут разорались, бабы? — тем временем спросил мужик. — Вас аж на скотном дворе слыхать.

— А ты чегой-то на скотный двор-то подалси, Василий Спетанович? — спросила старуха. — Али забыл там чего?

— Да проверить всё было надобно! Ведь сами чай на днях приедут. Грамоту Прошка привёз вчерась уже к ночи. Весь взопрел, пока до нас доскакал. Скакуна чуть не загнал. Я его выпороть хотел, да он божится, грит: «Князь де самолично ему сказать, чтобы скакал во весь опор, предупредить, что бы к празднику все готово было. Не один князь едет, гостей везет с собой тьму-тьмущую. Так что, вы тут управляйтесь с хлебами, да в дом идите, комнаты готовить надо, а то сенные девки да горничные не управятся одне. Да, и стирки там накопилось. И не орите тут у меня, как оголтелые.

Заканчивая свою речь, мужчина погрозил женщинам пальцем и вышел в сени, но вернулся тут же, видимо, забыл что-то.

— Ксенья Семёновна, а внучку-то твою уже привезли из Ухарей? — поинтересовался он.

— А как же, — старуха подбоченилась, — ещё на той неделе её Афанасий привёз. А чегой-то ты о ней вспомнил? Афанасий у самого князя выпросил, что бы она с нами оставалась, стряпухой её и назначили к нам в помощь, значица.

— Стряпух вас и двоих с Меланьей достаточно, а у меня горничных не хватает на Ивана Игнатьевича покои, — ответил мужик, — так что внучку твою я с собой забираю. Где она? Чегой-то я её с вами не вижу? Дрыхнет ещё, что ли?

Я, ни жива-ни мертва, стояла за печкой и решила пока не высовываться. Не известно зачем я этому мужику понадобилась. А бабка эта видно по всему к Марьяне своей расположена была, поэтому лучше пока здесь остаться, осмотреться. А уж потом я придумаю, как выпутаться из этой истории и дочку найти.

В щёлочку мне было видно, как мужик сделал шаг к печке. Но старуха, грозно расправив плечи и уперевшись одной рукой в бок, а другой об метлу, перегородила ему путь.

— Нет, Василий, я тебе внучку свою не отдам, — проговорила она, — ишь чего удумал? Девок у него для княжича мало! Да, у тебя там, почитай, дюжина будет у него в опочивальне. А наша Марьяна сюда самим князем приписана, у ней и грамота имеется. Афанасий выбил для неё письменное предписание.