Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я толкнула её.

За дверью оказалась комната. Маленькая, круглая, без окон. В центре комнаты — каменный пол, на котором кто-то нарисовал мелом круг. А в круге — что-то тёмное, похожее на высохшую лужу. Кровь.

Я отшатнулась.

— Это комната Изабель, — раздался голос за спиной.

Я обернулась.

Агнес. Та самая старуха из башни, хранительница тайн. Она стояла в дверях, сгорбленная, в чёрном платье, с лицом, изрезанным морщинами.

— Что она здесь делала? — спросила я.

— Готовилась к смерти, — сказала Агнес. — Она знала, что умрёт. Только не знала, когда. И каждый день она приходила сюда, рисовала круг и смотрела в пол.

— Зачем?

— Чтобы привыкнуть, — сказала Агнес. — Чтобы не бояться последнего взгляда.

Я вышла из комнаты.

Захлопнула дверь.

— Зачем ты привела меня сюда? — спросила я.

— Ты сама пришла, дитя, — ответила Агнес. — Я только наблюдала.

— Ты всегда наблюдаешь?

— Всегда, — кивнула она. — Это моя работа. Смотреть. Запоминать. Помнить.

— И что ты запомнила обо мне?

Агнес посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Что ты боишься, — сказала она. — Но не признаёшься в этом даже себе. Что ты злишься на Николаса за то, что он не такой, каким ты хотела бы его видеть. Что ты скучаешь по нему, хотя не хочешь в этом признаваться.

— Я не скучаю, — отрезала я.

— Конечно, — усмехнулась Агнес. — Конечно, не скучаешь. Поэтому ты ходишь по замку, как привязанная, и ищешь его следы в каждой комнате, в каждом коридоре, в каждом предмете.

Я хотела возразить.

Не могла.

Потому что она была права.

Я искала его следы. В библиотеке — книги, которые он читал в детстве. В часовне — свечи, которые он зажигал в память о матери. В этой комнате — кровь Изабель, которую он не мог смыть, как ни старался.

Я искала его.

Потому что без него замок был не просто серым. Он был пустым.

— Уходи, Агнес, — сказала я устало.

Она кивнула.

— Помни, дитя: скука — это не отсутствие занятий. Это отсутствие того, кто делает жизнь значимой.

Она ушла.

Я осталась одна в коридоре с закрытой дверью, за которой когда-то готовилась к смерти женщина, носившая то же кольцо, что и я.

—

На третий день скука стала невыносимой.

Я проснулась с мыслью: «Если я не сделаю что-то прямо сейчас, я сойду с ума».

Я переоделась, спустилась в большой зал, села на своё обычное место. Позавтракала — машинально, не чувствуя вкуса. Попила чай — горький, как всегда.

На столике у моей тарелки лежала записка.

Маленький клочок пергамента, сложенный вчетверо, с сургучной печатью. Герб Бейвудов. Синий воск, серебряный волк.

Я развернула.

Почерк был твёрдым, размашистым, мужским. Буквы — острые, как лезвия.

«Азалия.

Если будет скучно — сожгите западный ковёр в малой гостиной. Там скрыт фантом, который вас позабавит.

Н.»

Я перечитала записку три раза.

— Что за глупости? — пробормотала я.

Сжечь ковёр? Фантом? При чём здесь развлечения?

Я хотела бросить записку в камин — она явно была шуткой, глупой и нелепой. Но что-то остановило меня. Любопытство. Или скука, которая стала моей второй натурой.

— Ладно, — сказала я. — Посмотрим.

Я взяла свечу со стола и пошла в малую гостиную.

Малая гостиная находилась на первом этаже, рядом с большим залом. Это была маленькая, уютная комната — если, конечно, в этом замке могло быть что-то уютное. Камин, два кресла, маленький столик, несколько картин на стенах. И ковёр.

Западный ковёр.

Я никогда не обращала на него внимания. Обычный, тканый, с выцветшим узором. Он лежал перед камином, потрёпанный, местами протёртый до дыр.

— Сжечь его? — спросила я у самой себя. — Сумасшествие.

Но я опустилась на колени, поднесла свечу к ворсу.

Огонь лизнул ткань.

Ковёр вспыхнул мгновенно — слишком быстро для старой, сухой шерсти. Пламя взметнулось вверх, чуть не опалив мне лицо. Я отпрянула.

И в этот момент пол под ковром засветился.

Старый, каменный пол — серый, выщербленный, в трещинах — вдруг стал прозрачным. Сквозь него проступало что-то синее, глубокое, бесконечное.

Небо.

Под полом было небо.

Я замерла.

Пламя ковра погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. От ткани остался только пепел — чёрный, лёгкий, который медленно кружился в воздухе, как снег.

А под полом…

Под полом был космос.

Тысячи звёзд. Миллионы. Они мерцали, переливались, двигались — не как неподвижные точки на небе, а как живые существа, которые дышали, пульсировали, танцевали.

Я опустилась на колени прямо в пепел и прижала ладони к камню.

Камень был тёплым. И гладким — хотя на вид казался шершавым.

— Что это? — прошептала я.

И вдруг звезды ответили.

Не голосом. Не звуком. Чем-то другим — вибрацией, которая прошла сквозь камень, сквозь мои ладони, сквозь кости, сквозь кровь.

Ты здесь.

Не слова. Мысль. Чужая, древняя, огромная.

Ты пришла.

Я попыталась отнять руки — не смогла. Они приросли к камню, как будто кто-то держал их.

Не бойся. Мы те, кто смотрит сверху. Те, кто помнит. Те, кто ждёт.

— Чего ждёте? — спросила я.

Правды. Любви. Того, кто снимет проклятие.

— Я не могу снять проклятие, — сказала я. — Я не умею любить по заказу.

Мы не просим любить. Мы просим смотреть.

Звёзды приблизились. Они были уже не под полом — они были вокруг меня. В комнате. В воздухе. Они проходили сквозь меня, и я чувствовала их холод — не физический, а какой-то другой, космический, вневременной.

Смотри на нас, Азалия. Смотри и помни. Звёзды не лгут. Звёзды не предают. Звёзды не умирают.

— Что я должна увидеть?

То, что скрыто. То, что ты боишься признать.

И я увидела.

Не глазами — сердцем. Прямо в груди, как будто кто-то открыл дверцу и зажёг свет.

Я увидела Николаса.

Не таким, каким я его знала — хмурым, молчаливым, уставшим. А таким, каким он был до проклятия. Мальчишкой с седыми прядями (они были уже тогда, ещё до того, как проклятие проснулось). Подростком, который учился владеть мечом, падал, вставал, падал снова, но не сдавался. Юношей, который впервые увидел Элеонору и улыбнулся — так широко, так радостно, так по-человечески, что у меня защемило сердце.

Я увидела его боль.

Когда Элеонора умерла, он неделю не выходил из комнаты. Когда отец заставил его жениться на Изабель, он пил горькую ночь перед свадьбой, пытаясь утопить отвращение к себе. Когда Изабель бросилась на него с ножом, он не защищался — он стоял и смотрел на неё,