Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— Крылова…

— А потом я все равно открыла дверь, — говорю я. — И вот с этим мне теперь жить.

Тишина на кухне становится такой плотной, что слышно, как капает из плохо закрученного крана.

— Что нам сделать? — тихо спрашивает Марк.

— Ничего.

— Злата…

— Ничего, Марк. — Я поднимаюсь. — Вы не сделали мне ничего такого, что можно исправить. Вы просто с самого начала смотрели на меня и видели пункт в договоре. И даже когда перестали действовать — вы все равно молчали, потому что вам было удобнее. Сейчас же лучше будет, если вы оба отступите и сможете мне дать жить свою жизнь.

Лев тоже поднимается.

— Дай нам время доказать…

— Нет, — говорю я, и в моем голосе появляется что-то, чего я сама от себя не ожидаю. Сталь, которая осталась у меня после года судов, справок и бессонных ночей. — У меня нет времени. У меня его вообще ни на что нет, Лев. Я живу по расписанию, где каждый час чем-то занят, и я не собираюсь выделять в этом расписании отдельную строку под то, чтобы вы двое доказывали мне, что вы хорошие.

Марк опускает голову.

— Уходите, — говорю я. — Оба. Пожалуйста.

Они уходят. Слушаются, опустив головы и принимая мой выбор.

Я сейчас не готова к этому. И еще долгие годы не буду готова. К отношениям и к ним обоим…

Затишье длится ровно два дня. На третий меня вызывает к себе декан — сухим официальным письмом на электронную почту, с формулировкой «для обсуждения текущей ситуации», от которой у меня холодеет в груди задолго до самого разговора.

— Злата Игоревна, — начинает декан, немолодая женщина с уставшим, но не злым лицом. — До руководства университета дошла жалоба. Некий студент, — она заглядывает в бумагу, хотя явно знает фамилию наизусть, — Ярослав Дементьев. Написал заявление о том, что вы находитесь в неподобающих отношениях сразу с двумя игроками спортивной команды, которую курируете по долгу службы. И что это компрометирует репутацию университета.

— Это неправда, — говорю я. — У меня нет никаких отношений ни с кем.

Внутри у меня при этом все обрывается, потому что формально часть этого правда, просто вывернута наизнанку рукой человека, которому я однажды отказала слишком твердо для его самолюбия.

— Я вам верю, — неожиданно мягко отвечает декан. — Но жалоба уже привлекла внимание ректората, а у нас как раз проверка аккредитации. Мне жаль. Правда жаль, потому что все отзывы о вашей работе исключительно положительные.

— Что это значит?

— Это значит, что должность ассистента команды с сегодняшнего дня за вами не сохраняется, — говорит она, и голос у нее звучит по-настоящему виновато. — Разбирательство мы, скорее всего, закроем в вашу пользу, но ставку уже переоформили. Так решили наверху. Мне очень жаль, Злата Игоревна.

— То есть меня уволили.

— То есть вас уволили, — тихо подтверждает она.

Я выхожу из кабинета в состоянии, близком к оцепенению, и весь путь через универ до остановки иду, механически переставляя ноги, не чувствуя ни холода, ни того, что кто-то окликает меня по имени в коридоре.

Смешно. Я так боялась потерять эту работу… Я не жаловалась, не скандалила, не пошла к Гром Палычу. Я закрывала ставки, вешала объявления, уходила в девять…

Телефон звонит, когда я уже стою на остановке. Марина.

— Злат, — голос у нее непривычно виноватый, будто она заранее извиняется за то, что вот-вот скажет. — Я откладывала этот разговор. Тянула сколько могла.

— Марин.

— Хозяин закрывает вечернюю смену на неопределенный срок. Аренда съела всю прибыль, будем работать только днем, минимальным составом. Мне жаль, правда жаль, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но…

— Но мест для меня больше нет, — заканчиваю я за нее.

— Пока нет, — мягко поправляет она.

Мы обе понимаем, что от этого «пока» ничуть не легче прямо сейчас, сегодня, когда мне нужно кормить и одевать пятнадцатилетнюю сестру, а у меня теперь нет работы. Я стою на остановке еще долго после того, как автобус уже пришел и ушел без меня.

Я не плачу.

Я считаю деньги.

Сколько осталось на карте. Сколько нужно на аренду через неделю. Сколько на продукты. Сколько на репетитора по другим предметам…

Вложишь больше — получишь больше. Год без сна, две работы, ни одного выходного — и у нас появилась квартира, репетитор, куртка не с рынка…

А потом одна жалоба одного обиженного парня и одна выросшая аренда стирают весь этот год за пару часов…

Дома, за ужином из того, что нашлось в холодильнике, — не густо, если честно, — я сижу напротив Ники, которая болтает о школе, о новом репетиторе, о том, что учительница по литературе наконец-то оценила ее сочинение по достоинству. Я улыбаюсь и киваю в нужных местах, а внутри у меня идет все тот же лихорадочный подсчет.

Телефон весь вечер разрывается от звонков и сообщений. Лев, Марк, снова Лев, снова Марк.

Я не отвечаю. Не потому что мне все равно. Потому что если отвечу, вся броня, которую я с таким трудом выстроила заново за эту неделю, рассыплется в момент.

Я убираю телефон в дальний ящик стола, подальше от соблазна, и говорю себе то же самое, что говорила уже тысячу раз за последний год.

Справлюсь. Я всегда справляюсь.

Найду работу. Любую. Их полно — курьером, промоутером, снова официанткой, куда угодно. Просижу три месяца на минималках, потом выберусь. Я умею.

Я честно верю в это еще две с половиной недели.

Я не сразу понимаю, что со мной что-то не так.

Тошноту по утрам я списываю на нервы. Усталость — на бессонные ночи. Головокружение — на то, что последнюю неделю ем через раз, экономя каждую копейку до неизвестно когда.

Списываю, пока однажды утром, склонившись над раковиной, не понимаю, что месячных не было уже почти два месяца. Я, вечно все подсчитывающая, вечно все держащая под контролем, каким-то образом умудрилась этого не заметить…

Я стою над раковиной, вцепившись в ее края, и минуты три просто смотрю на свое отражение.

Нет, говорю я себе. Нет-нет-нет. У меня нет на это ресурса. Ни финансового, ни какого бы то ни было еще…

В аптеку я иду вечером, специально дождавшись, когда стемнеет. Глупо, по-детски стыдно перед случайными прохожими за то, что покупаю, но иначе я не могу.

Кассирша, немолодая женщина с добрыми усталыми глазами,