Кровь зимы - Екатерина Насута

— Ветер, господин волхв. Сюда пробираются ветра с той стороны. И они могут украсть сперва имя, а потом и душу. Они будут звать, тянуть на ту сторону. И если это случится, то человек уйдёт. А потом вернётся… не человеком.

Стало тихо-тихо. Так тихо, что было слышно, что где-то наверху капает вода.

— Так чего тебе надо было за стеной, а, Корноухий? — весело поинтересовался Клим. Правда, веселье показалось натужным.

— Того же, что и всем… там травки растут. А за них платят. Иногда камушки попадаются или вот тварь какая…

— А иногда и люди тварям, — Клим хохотнул. — Ладно, руки можешь опустить. Командир? Уходим?

— Нет, — голос тяжёлый, и Кая не отказалась бы взглянуть на человека, но вместо этого обняла ноги, притянув колени к груди. Она прижалась к влажной прохладной стене. — Где Рова?

— Надо ли…

— Клим!

— Да понял я, понял… но и вы поймите, командир. Здесь свои порядки. И не надо волновать местных, потом долго проблемы разгребать будем. А если в каждую нору с гончей соваться, это их взволнует.

— Я тебя услышал, — тон был таким, что Каю пробрало. А вот Клима, кажется, нет.

— Услышать услышали, да только пока не поняли… ладно, парень, вроде крепкий. Глядишь, и не обделается. Эй ты, Корноухий, собак любишь?

Гончие.

О них, как и о волхвах, если и говорили, то шёпотом, осторожно. Ветер ведь не только имя утащить способен, но и любое неосторожное слово. А слух у гончих хороший.

Так говорят.

Но нюх ещё лучше.

Цок-цок.

Железные когти касались пола. И звук этот, тихий, пугал сильнее голосов.

Цок-цок-цок… скрип. И ощущение чужой силы. Чужого сердца, что спрятано в груди.

У гончих тяжёлые головы и широкая грудь. Их лапы сильны, и потому гончая способна бежать без отдыха день или даже два. Их блеклая покрытая пятнами кожа прочнее стали, клыки же пробивают и шкуру иглистого волка. Но главное не это. Главное — нос.

Гончая чует ту, иную силу, даже каплю.

Даже полкапли.

— Ищи, девочка, — голос командира ласков. — Давай… вот так. А ты не дёргайся, ничего она не сделает.

Говорят, они чуют всё.

И страх.

И ненависть.

И то, что душа начала меняться. Если страх с ненавистью ещё простят, то при малейшем подозрении на перемены, синеватые стальные клыки просто вцепятся в глотку.

Гончая чихнула и заворчала.

— Тише, девочка… мне тут тоже не нравится. Что скажешь?

А ещё говорят, что погонщика связывают с тварью особым словом. И это слово позволяет ему понимать… всё понимать… а те, в чьих жилах течет Велесова кровь, и вовсе способны видеть глазами тварей, слышать ушами их и даже, при нужде, самим оборачиваться.

В последнее Кая не слишком верила.

— Вот так, умница… не он?

— Я…

— Кто здесь ещё?

— Никого!

— Кто…

— Никого, — голос Корноухого сиплый. — Нет здесь никого… это моя нора! Моя!

Цок-цок…

— Может, я и приводил сюда… баб приводил! Но давно! Раньше!

— Врать нехорошо. Клим, выведи его. Передай Рудому. Но чтоб аккуратно. Узнаю, что вы за старое взялись, разговор иным будет.

— Да, командир…

— Я сказал. Серьезно, Клим. Чтоб ни царапины, ни синяка. Ясно?

— А…

— Пакуйте. В храме побеседуем.

Странный он.

Не то, чтобы Кае случалось встречаться с волхвами. Скорее наоборот, вся её предыдущая жизнь была построена так, чтобы не встречаться с волхвами. Но ведь всё равно странный.

Цок-цок…

— Что, девочка? Тоже чуешь? — а вот когда Клим ушёл, что-то снова изменилось. — Согласен. Это не остатки запаха из-за стены… это другое…

Тихое ворчание стало ответом.

— Спокойно. Давай вдвоём поработаем… ты да я… не спеши. Вот, умница…

Кая задержала дыхание.

Поможет?

Или…

Цок…

Кая теперь слышала не только это цоконье, когтей о камень, но и дыхание тех двоих. И стук их сердец. Такой ровный и… одновременный? Нет, у гончей сердце стучит быстрее человеческого, чаще. Однако при этом оба ритма сплетаются в один рисунок.

Даже красиво.

— Аккуратно… и что у нас здесь?

Найдут?

Найдут… и что тогда? Бежать? Некуда. Сейчас… нет. Дышать. Ровно. Спокойно… думать… что придумать? Она… документов нет. Странно, что у Корноухого есть.

Или не странно?

Если он родился там? Выше. Дальше. Где горят газовые фонари, а полицейские автоматоны следят за порядком. Где у людей есть дом, сад и розы в кадке…

Цок-цок. И ближе. Ближе. Тварь кружит по норе. А человек стоит. Смотрит? Наверняка. Глаз не спускает. Кая бы точно не спускала.

— И тут… надо же… неплохо. Вот знаешь, что меня удивляет? — голос тихий, ласковый даже. — Откуда тебе знать? Ты ж тварь бессловесная, но тем и лучше. Никому не расскажешь, что крамолу несу. Так вот…

Дверь хлопнула. Уходят? В коридор? Дальше? Но голос все одно слышен.

— Если отрешиться от нищеты, которая здесь повсюду, то…

Цок-цок.

— Мы увидим вполне добротные здания. Обрати внимание, насколько толстые здесь стены. Надёжные. Сквозь них дыхание зимы не ощущается. А внутри? Сколько здесь комнат? Две? Три? Пять? Даже сказать сложно.

Кая и сама не могла бы ответить на этот вопрос.

Вообще в Трущобах не принято было задавать вопросы. Но кажется, не только в Трущобах, если этот разговаривает с гончей.

— Остальные завалены хламом, будто и не нужны… но дальше по коридору другие двери, за ними другие квартиры. Много квартир и много комнат. А человек вот один. И ведь не единичный случай. И знаешь, о чём это заставляет думать?

Тихое рычание было ответом.

— Правильно. О том, что когда-то, возможно, совсем недавно, здесь было куда больше людей.

Кая замерла.

— Чем ближе к стене, тем больше этой вот пустоты… что-то занимают вольники, что-то стража. Но в остальном… эти крысиные норы просто существуют. Стоят себе. Памятью. Предупреждением.

Рычание изменилось.

— Туда? — уточнил волхв. А потом Кая вдруг поняла, что они рядом. Вот совсем рядом. Что, пока она слушала этот голос, мягкий, вкрадчивый, волхв со своей тварью сумели подобраться к её убежищу. — Тут…

И сверху заскрежетало.

И звук этот резанул по нервам. Первым порывом было — бежать. Но куда? Стены и вправду плотные. Не прорвёшься.

Сквозь волхва?

Нет. Он сильнее. И явно обучен. А ещё гончая. Кая видела, что гончие могут сделать с тварью. И