Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 - Наталья Шевцова
Колокольчик над дверью снова весело зазвенел, впуская очередную вереницу покупателей.
Порог переступил старый рыбак в засаленной кепке — он долго принюхивался к запахам, прежде чем остановил выбор на луковой булке. За ним вошла полная женщина с двумя сыновьями-погодками, которые тут же устроили потасовку из-за последнего пончика с сахарной пудрой, и пока мама их разнимала, сахарная пудра осела на их веснушчатых носах белым снегом. Следом — молодая мама с младенцем на руках, которая долго выбирала между яблочным штруделем и вишнёвым пирогом.
София напевала что-то себе под нос, заворачивая выпечку в хрустящую бумагу и отсчитывая сдачу очередному покупателю. Лети порхала между столиками и прилавком, принимая заказы и разнося выпечку на подносах, Ивко, несмотря на налившуюся синевой шишку, носился между нами как заведённый, каким-то шестым чувством угадывая, когда кому-то из нас троих нужна была помощь — то перехватывая у меня тяжёлый противень, то помогая с упаковкой товара Софии, то подхватывая накренившийся поднос у Лети.
Воздух был густым от ароматов корицы, ванили, свежей выпечки и… счастья. И мне казалось, ничто не может разрушить эту идиллию.
Но я ошибалась.
Весёлый перезвон колокольчика вдруг оборвался резким, почти истерическим дребезжанием. Дверь не открылась — её распахнули с такой силой, что она ударилась о стену, и стекло в ней жалобно задрожало. Несколько покупателей испуганно обернулись. Мать погодков инстинктивно притянула сыновей к себе.
Я медленно сняла рукавицы и положила их на прилавок. София замерла с печеньем, который она упаковывала, в руках, мгновенно сориентировавшийся Ивко схватил Лети за руку и поспешил скрыться за стойкой.
В проёме, заслоняя утренний свет, стояла толпа.
Возглавляли её два генерала в юбках, явно готовые вести на штурм своё импровизированное войско спешно мобилизованных соседок и их мужей: первых — по их воинственному настрою — добровольно, вторых — по кислым физиономиям и привычке держаться в тени — принудительно.
Одна из генеральш была невысокой. Её покрасневшие заплаканные глаза и траурное платье контрастировали с жёстко поджатыми губами, воинственно выдвинутым вперёд подбородком и агрессивной стойкой — руки в боки.
Вторая — крупная женщина с обветренным, загорелым лицом, тоже экипированная в траурное черное платье, стояла, сложив руки на груди, словно опытный полевой командир, выжидающий удобный момент для атаки.
Позади них теснились основные силы — пяток женщин разного возраста, от молодых матерей до пожилых сплетниц, выстроившихся в боевой порядок с дисциплиной, достойной прусской армии.
На правом фланге расположилась молодая мать с младенцем на руках — живой щит, против которого невозможно применить ответный огонь. Ребёнка она качала с ритмичностью подачи зарядов для пушки, а его чепчик поправляла с периодичностью проверяющего прицел артиллериста. Что же до младенца, то он, словно понимая важность момента, стратегически захныкал именно тогда, когда требовалось усилить психологическое давление.
Центральную позицию заняла дама средних лет в зелёном платье с кружевным воротником — она была единственной из всей толпы, кого я узнала. Она вчера купила у меня сто граммов лавандового печенья на пробу. К слову, именно поэтому и потому, что она опять же была единственной, кто заинтересовался этим печеньем, я её и запомнила. И ещё похвалила себя, что не поддалась личному предубеждению и всё же включила в ассортимент хоть что-то с лавандой.
Три раза ха!
Аккурат вчерашнюю покупку дама и держала в руках — причем держала с торжественностью и решимостью террориста, в руках которого граната с выдернутой чекой. Периодически она демонстративно приоткрывала край обёртки, являя однополчанкам да и всем желающим его содержимое.
— Чёрствые! На второй день! И совершенно несъедобные! Откусила один только маленький кусочек и меня сразу стошнило! — жаловалась она, и эти её слова, дополненные охами и ахами соратниц, передавались по цепочке как донесение с передовой.
Будь Лаванда жива, я, разумеется, заподозрила бы вражеского лазутчика в ту же секунду, как только эта, как я теперь понимаю, собирательница и хранительница улик сделала говорящий сам за себя заказ. Но я не просто знала, что Лаванда мертва, я лично видела её труп!
Точно так же как теперь вижу перед собой враждебно настроенную толпу, возводящую напраслину на моё печенье.
— Неужели отравленные? — заинтересовалась стоящая в арьергарде грузная дама в синем переднике.
— Пока не знаю, — «честно» призналась разведчица, — это ж на анализ надо, а я…
Договорить ей не дали — более опытные боевые товарищи немедленно засыпали её тактическими наставлениями и оперативными директивами.
— Обязательно отнеси! — напутствовала её с левого фланга полная женщина в цветастом халате, судя по занимаемой ей диспозиции, явно приставленная к собирательнице и хранительнице улик в качестве прикрывающего бойца и, если понадобится, огневой поддержки. — У моей кумы шурин — помощник алхимика, если хочешь вместе пойдем?!
— И клинкам закона жалобу отнеси! — потрясая костлявым кулачком с частотой пулемётной очереди, порекомендовала худощавая как штык старушка, окопавшаяся вместе со своей боевой подругой тех же лет между основными силами и арьергардом. Судя по сединам, уверенному, командному тону и тактически грамотному расположению, позволяющему в любой момент усилить атакующую группировку — эти двое были чуть ли не самыми опытными бойцами сего грозного военного соединения.
— Старые склочницы — Титтл и Паддл! — «представил» мне их Ивко. — Затычки во все дырки! Языки — как помело. Уши — локаторы! Всё слышат, даже шёпот через три улицы и везде суют свой нос!
— Мы с мамой терпеть их не можем! — согласилась с ним Лети, поделившись сразу и своим, и Лилиан мнением.
— И в газете объявление дай! Чтоб все знали! — меж тем не замедлила продемонстрировать свой куда более внушительный кулак подруга старушки-штыка, которую Ивко «представил» мне как Паддл. Голос её гремел на всю кондитерскую, как полковая труба, призывающая к беспощадному и героическому штурму вражеских позиций! — Потому как даже если и не отравленные… — она выдержала драматическую паузу, обведя «войска» многозначительным взглядом, — то точно ПРОСРОЧЕННЫЕ!!! — последнее слово грянуло из её уст как набат, призывающий к священной войне против сил мирового зла, в моём лице, разумеется.
— Или из некачественных продуктов! — в очередной раз рубанув воздух своим костлявым кулачком, словно саблей при кавалерийской атаке, поддержала боевую соратницу Титтл. Её голос, визгливый и пронзительный как сигнал свистка футбольного тренера, взвился над полем битвы, обличая врага, опять же в моём лице, в новых военных преступлениях.
— Ага! Этих двух хлебом не корми! Дай поскандалить! — согласилась с мнением Лети и Ивко София.
На этих словах до сих пор мирно лежавшая на краю стола книга рецептов резко раскрылась и принялась быстро-быстро перелистывать страницы, издавая при этом звук похожий на