Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

оглядела стеллажи с таким видом, будто искала не настойку, а ответ на вопрос, который мучил её годами, и тихо попросила «настойку от одиночества». Я долго смотрела на неё — на её руки, которые дрожали, когда она перебирала мелочь в кошельке, на её плечи, опущенные под грузом привычного одиночества. Потом я перевела взгляд на банки с травами — на мяту, на пустырник, на валериану, что стояли рядышком и ждали своего часа. И вдруг, как молния, меня пронзила мысль: я сама хочу выпить такую же. Прямо сейчас. Прямо здесь. Залпом, до дна, чтобы исчезло это ноющее чувство внутри, будто кто-то вынул из меня главную деталь и забыл вернуть. Только мне не помогало ничто. Ни валериана, которая должна была успокаивать, но лишь притупляла остроту, ни пустырник, от которого становилось сонно и ещё более пусто, ни даже те редкие вечера, когда я оставалась одна в лавке, запирала дверь, доставала брошь, доставшуюся от кронпринца, и смотрела на неё в тусклом свете свечи. Я водила пальцем по её холодной поверхности, вспоминала зал, где мы танцевали, фонари, которые дрожали в вечернем воздухе, и тихий голос Ричарда — он говорил о каких-то пустяках, а я слушала и думала, что готова слушать его вечность.

— У вас есть любимый человек? — вдруг спросила женщина, и её голос прозвучал так неожиданно в тишине лавки, что я вздрогнула и чуть не уронила банку с мятой.

Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они чувствуют родственную боль, — её глаза встретились с моими, и на секунду мне показалось, что она видит меня насквозь, видит ту часть меня, что заперта глубоко внутри и не показывает лица. Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и горячий, как пар над чашкой.

Я замялась. Пальцы сжали край прилавка так сильно, что побелели костяшки. Любимый? Я не знала. Это слово было слишком маленьким для того, что я чувствовала. Слишком земным. Я знала, что я оставила там что-то важное — не просто место, не просто человека, а целый мир. И людей, которые стали частью меня, вплелись в мою кровь, как те травы в бабушкиных банках. Я чувствовала их присутствие в каждой клетке, и когда тишина давила, я слышала их голоса, как эхо из глубокого колодца.

— Есть, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Горло перехватило, и я прокашлялась, чтобы не выдать, что слёзы подступают к глазам. — Только он в другой стране.

Я не стала уточнять, что «другая страна» — это даже не страна, а другой мир, где законы физики работают иначе, где магия течёт в воздухе, как электричество в проводах, и где я была кем-то, а не просто девушкой за прилавком. Женщина посмотрела на меня с той мудрой печалью, которая приходит с годами и потерями, и ответила просто, как будто это было самое очевидное в мире:

— Так вернитесь.

Она взяла настойку — пузырёк с мутной жидкостью, которая пахла мёдом и горькой полынью, — положила на прилавок мелочь, медленно пересчитав каждую монету, и вышла. Дверь за ней закрылась с тихим скрипом, и звякнул колокольчик над входом — тот самый, что бабушка повесила ещё в молодости, чтобы «нечисть не входила, а хорошие люди заходили».

А я осталась стоять у прилавка. Стоять неподвижно, слушая, как стучит моё сердце в ушах и как тикают старые часы с кукушкой, которая давно не вылетала. Её слова ударили меня током — я почувствовала, как мурашки пробежали по спине, как заныло в груди, и руки, стоящие на прилавке, вдруг покрылись испариной. Вернуться. Легко сказать. Она не знала, как я билась головой о земную реальность, пытаясь найти хоть трещинку, хоть лазейку, через которую можно было бы просочиться обратно. Бабушка не оставила инструкций — ни одной страницы с рисунками порталов, ни обрывка карты. Магия, которой я владела, была хороша для мелочей — зажечь свечу, подогреть чай, увидеть сон о прошлом, — но не для порталов. Я чувствовала силу внутри себя, но она была как вода в закрытом кувшине — рядом, доступная, но неспособная пролиться наружу. И даже если бы я могла открыть переход, где гарантия, что я попала бы именно в Дартис? Что я не очнулась бы в каком-нибудь другом мире — с пыльными болотами, где вместо травы растут папоротники-людоеды, и агрессивными гоблинами, которые при виде чужака пускают в ход клыки и ядовитые стрелы? Я представляла это так ярко, что на мгновение мне стало дурно: меня выкинет в чужую реальность, и я останусь одна — без Ричарда, без Барсика, без своей маленькой лавки и запаха сушёных трав.

Но женщина сказала «вернитесь», и теперь это слово пульсировало в моей голове, как живое. Я повернулась к стеллажам, провела рукой по корешкам старых книг, чувствуя, как тёплая, сухая кожа скользит по выцветшей ткани, и вдохнула полной грудью запах воска и времени. Может быть, она была права. Может быть, я просто должна была перестать ждать, что кто-то откроет мне дверь, и начать искать её сама.

Я достала брошь из кармана — она всегда была со мной, даже когда я спала. Я привыкла чувствовать её лёгкое давление сквозь ткань, её вес, который ночами, когда я ворочалась с боку на бок, упирался мне в ребро и напоминал о себе, словно маленький камешек, застрявший в подкладке судьбы. Пальцы нащупали знакомый узор — сплетение ветвей и крошечных листьев, которые казались почти живыми на ощупь, если провести по ним достаточно медленно. Я вынула её и поднесла к глазам, разглядывая при тусклом свете настольной лампы. Серебро чуть мерцало — тусклым, каким-то сонным светом, будто оно дышало, но не просыпалось. Я провела пальцем по гладкой поверхности, по её прохладной, отполированной годами коже, ища ту самую искру, которая однажды обожгла меня в Дартисе, когда Ричард впервые надел эту брошь на меня. Но ничего. Ни тепла, ни искры, ни той вибрации, что пробегала по рукам, когда магия касалась металла. Просто вещь. Красивая, старая, немая. И всё же я продолжала носить её, прятать под рубашкой или в кармане, словно она была ключом, который я когда-нибудь поверну — в нужный день, в нужный час, когда все звёзды сойдутся и тишина станет правильной.

— Дартис, — шепнула я, и мой голос прозвучал хрипло, осевшим шёпотом в пустой лавке. Я смотрела на