Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

продолжали падать, ложились на волосы, на залитое кровью кимоно, на побелевшие пальцы, и мир не изменился, мир остался прекрасным, и в этом была невыносимая, немыслимая жестокость, потому что весна не заметила её смерти, потому что лепестки падали с тем же равнодушием, с каким падали бы, если бы под деревом лежала не девятнадцатилетняя женщина с ножом между рёбер, а просто куча опавших листьев. Шаги удалились, тихие, ровные, неторопливые, шаги человека, который не бежал, не оглядывался, который ушёл, как уходят люди, выполнившие работу. Аяме лежала под сакурой щекой к земле, глядя на кусочек неба сквозь цветущие ветви, розовое на голубом, такое красивое, такое страшно красивое, что хотелось закричать, но горло не слушалось, и голос не шёл, и всё, что осталось, была одна мысль, простая, как дыхание, простая, как удар сердца, которых оставалось всё меньше.

Сначала всегда приходил свет, мутный, холодный, осенний, просачивающийся сквозь щели рассохшихся ставен, ложащийся на знакомый потолок, на трещину в левом углу, похожую на пересохший речной приток. Тусклое золото позднего рассвета, не летнее, не зимнее, а промежуточное, свет девятого месяца, когда лето уже умерло, а зима ещё не пришла, и мир висел между ними, как монета, подброшенная в воздух и ещё не решившая, какой стороной упасть.

Аяме знала этот свет так же хорошо, как собственные руки, знала эту трещину на потолке, каждый её изгиб, каждое ответвление, каждую тень, что ложилась вдоль неё в первый час утра. Шесть раз она открывала глаза и видела одно и то же: этот потолок, этот свет, это тело, лёгкое, молодое, целое, без единого шрама, без единого следа от пяти ножей, пяти ядов, пяти смертей, которые оно перенесло и не запомнило.

Ещё до того, как разум проснулся полностью, тело уже знало. Кожа покрылась мурашками от затылка до поясницы, ледяной волной, сердце ударило гулко и тяжело, и память хлынула, не по частям, не осторожно, а вся разом, как обвал, как стена воды, которую держала плотина всю ночь и которая наконец прорвалась. Пять жизней, пять смертей, пять раз лепестки и кровь обрушились в сознание, и Аяме сжала зубы так, что свело челюсть, и вцепилась в край одеяла, потому что если не вцепиться во что-нибудь, можно было закричать, а кричать нельзя было, не сейчас, не в этот раз.

— Тихо, — прошептала она самой себе, и голос прозвучал хрипло и чуже, как будто принадлежал кому-то другому, кому-то, кто не умирал пять раз под сакурой. — Тихо, тихо, тихо.

Она лежала неподвижно, пальцы вцепившись в одеяло, дыхание рваное, мелкое, как у загнанного зверя. Тело помнило нож под рёбрами слева, помнило дым в лёгких, горький и жирный, помнило удар земли далеко внизу после долгого беззвучного падения. Каждая смерть оставила в нём свой след, невидимый глазу, но ощутимый изнутри, как трещины в стене, которые штукатурка прячет, но стена помнит.

Первый вопрос, всегда первый, как якорная цепь, брошенная в темноту: какой месяц? Без него можно утонуть в том, что было, и никогда не вынырнуть в то, что есть. Свет за ставнями был тусклым, но тёплым, и за стенами шумела листва, листва, которая ещё держалась на ветвях, но уже начала желтеть, и где-то далеко, за стеной, пела птица, не зимняя, не весенняя, осенняя. Начало осени, девятый месяц, и значит, до весны оставалось семь месяцев, семь месяцев до сакуры, до ножа, до лепестков на мёртвом лице, на её мёртвом лице.

В прошлые разы этого времени хватало, чтобы бежать, прятаться, влюбляться, строить, надеяться и умирать. Аяме позволила себе одну минуту, ровно одну, лежать и перебирать, не истерику, не крик в подушку, как на третьем пробуждении, когда она выла до сорванного голоса, пока Хана не начала ломиться в дверь, не оцепенение четвёртого, когда она часами смотрела в потолок и тело отказывалось жить, не рвоту пятого, не раскачивание шестого, вперёд-назад, как ребёнок в темноте. Просто минуту тишины, перебирая смерти, как бусины на чётках, одну за другой.

Первая смерть, которую она помнила: нож в саду отца, сакура старая, огромная, в полном цвету, она сидела у корней и не услышала шагов, и лепестки легли на её лицо, белые и розовые, а между ними красное, а потом темнота. Вторая: яд в чашке утреннего чая от служанки с ласковой улыбкой, горечь, которую она списала на новый сбор, онемение в пальцах, потом в ногах, потом везде, и пол, ударивший в скулу, и за окном сакура, всегда сакура. Третья: побег в провинцию, чужое имя, чужая жизнь, месяцы тишины, в которые она думала, что вырвалась, а потом постоялый двор, сакура у крыльца, вечер, она вышла подышать, и нож в спину, и она даже не увидела лица. Четвёртая: Ёширо, любовь лёгкая, солнечная, его руки, его клятвы, его меч на страже её жизни, но весной он ушёл в поход, и она осталась одна, и сакура, и нож, и цветок в волосах, который он заткнул ей за ухо утром, перед отъездом, всё ещё был тёплым от его пальцев. Пятая: гильдия, власть, деньги, охрана из двенадцати человек, она думала «попробуйте», и собственный охранник попробовал, «срочная встреча, госпожа, прошу вас», сад, сакура, нож, и его лицо, виноватое и бледное, было последним, что она видела.

Пять бусин, пять смертей, и одна нить, на которую все были нанизаны: Кацуро Минамото. Каждый раз рядом, не над ней с клинком, нет, это было бы слишком просто, слишком понятно, а рядом, в пределах слышимости, в пределах видимости, его видели другие, случайные люди, он проезжал мимо, он был на приёме по соседству, он навещал отца по делу, он оказывался рядом, как луна оказывается на небе, неизбежно, необъяснимо, каждую ночь. Совпадение один раз, закономерность два, пять раз это либо приговор, либо ключ.

Аяме открыла глаза, и в этот раз потолок с трещиной в левом углу не вызвал ни ужаса, ни тошноты, только холодную, ясную решимость, от которой внутри всё подобралось, как перед прыжком. Она села на футоне рывком, одеяло соскользнуло, холодный воздух обнял плечи, и тяжёлые спутанные волосы упали на лицо, но она не убрала их, просто сидела в полумраке собственных волос, обхватив колени, и думала, не как жертва, не как девочка, которой страшно, а как женщина, прожившая пять жизней и похоронившая в каждой себя.

Бегство закончилось провалом, любовь закончилась провалом, безвестность закончилась провалом, власть закончилась провалом,