Цена предательства - Mya Fox

— Ты правда хочешь остаться со мной? — спросила она. — Даже после всего?

— Даже после всего, — ответил он.

Они взялись за работу. Чинили крышу, убирали мусор, наводили порядок. К вечеру сторожка преобразилась — в ней пахло деревом и травами, и даже старая печь, которую давно не топили, издала первый робкий треск.

— Первый вечер, — сказал Сириан, когда они сели у огня.

— Первый из многих, — ответила Лориэль.

Она взяла его за руку. Он сжал ее пальцы.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— Ни о чем, что привело меня к тебе, — ответил он.

— Красиво здесь, — сказала Лориэль.

Она улыбнулась — впервые за долгое время не через силу, а легко, почти по-детски. Он заметил это и улыбнулся в ответ. Молчаливый, сдержанный Сириан, которого в поселке называли «каменным», сейчас казался другим — мягче, теплее, ближе.

Лориэль хотела что-то сказать, но вдруг замерла.

— Ты слышишь? — прошептала она.

Сириан уже был на ногах. Его рука легла на нож, висевший у пояса, глаза сузились, вглядываясь в темнеющее за окном пространство.

— Кто-то идет, — сказал он. — Двое.

Лес жил своей жизнью. Ветки хрустели под осторожными шагами, и в очертаниях заката, пробивающегося сквозь кроны, начали проступать две фигуры. Одна — высокая, стройная, с развевающимися на ветру рыжими волосами. Вторая — поменьше, в длинном темном плаще, с седыми прядями, выбивающимися из-под капюшона.

Сириан расслабился, но ножа не убрал.

— Это свои, — сказал он.

Лориэль выглянула из-за его плеча и узнала их.

Ингрид шла первой, тяжело ступая по мокрой после дождя траве. Финн следовал за ней, неся в руках объемистую корзину, из которой торчал край темной ткани.

— Мы к вам, — сказал Финн, когда они подошли к крыльцу. — С гостинцами.

Ингрид остановилась, перевела дыхание. Ей было нелегко — дорога через лес, даже недолгая, давалась с трудом женщине, привыкшей к каретам и мощеным дорогам. Но она держалась прямо, как всегда.

— Можно войти? — спросила она, глядя на Лориэль.

Лориэль колебалась мгновение. Потом кивнула и отступила в сторону, пропуская их внутрь.

— Проходите.

В сторожке стало тесно.

Сириан и Финн переглянулись и без слов поняли друг друга. Финн молча забрал у Ингрид корзину, поставил на стол, а сам вышел на крыльцо, уступая место разговору. Сириан последовал за ним. Двое мужчин сели на ступеньки, глядя в темнеющий лес, и не проронили ни слова. Их дело было — охранять тишину, в которой женщины могли говорить.

Внутри Ингрид разбирала корзину.

— Я принесла мясо, — говорила она, выкладывая на стол аккуратно завернутый сверток. — Копченое, долго хранится. Хлеб — Мирра испекла, сказала, что ты любишь с тмином. И травы для чая. Элира велела передать, что это от кашля и для сна.

Лориэль стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на эту странную картину. Женщина, которая когда-то обещала ей земли и власть, теперь раскладывала перед ней припасы, как заботливая родственница.

— Зачем ты пришла? — спросила Лориэль.

Ингрид замерла. Поставила на стол последний сверток, поправила платье и только потом подняла глаза.

— Я пришла поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не как мачеха, не как хозяйка южного поместья. Как человек, который наделал ошибок и теперь пытается их исправить.

Она подошла к печи, взяла котелок, налила воды, подвесила над огнем. Движения ее были неуверенными, непривычными — она явно не привыкла готовить сама. Но она старалась.

— Садись, — сказала она Лориэль. — Чай скоро будет.

Лориэль села. Не потому, что ей приказали — потому что ноги сами подкосились.

Ингрид села напротив, сложила руки на коленях. В свете огня ее лицо казалось старше, морщины глубже, но глаза — темные, усталые — смотрели без привычной холодности.

— Я жалею, — сказала она.

Лориэль молчала.

— Я жалею обо всем, что произошло. О том, что впутала тебя в это. О том, что обещала то, чего не могла дать. О том, что использовала твою боль, твою обиду, твою любовь... — Ингрид запнулась, сжала кулаки. — Я была слепа. Я думала, что месть — это все. Что если я уничтожу Лиану, уничтожу этот поселок, то стану счастливой.

Она помолчала.

— Я не стала бы. Я поняла это, когда приехала сюда. Когда увидела, как они живут. Как строят дома, как растят детей, как... как прощают.

Лориэль смотрела на нее, и в ее глазах не было ненависти. Только усталость.

— Ты хотела убить их, — сказала она. — И меня сделала соучастницей.

— Да. — Ингрид не отвела взгляда. — Я хотела. И я сделала тебя соучастницей. Это правда. Я не прошу прощения — я знаю, что не заслужила его. Но я пришла сказать, что... что мне жаль. Впервые в жизни мне жаль. Не потому, что меня поймали. Не потому, что я боюсь наказания. А потому, что я увидела, какой может быть жизнь, и поняла, сколько всего разрушила.

Вода в котелке закипела. Ингрид встала, засыпала травы, помешала. Руки ее дрожали.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказала она, не оборачиваясь. — Я прошу тебя... подумать. Когда-нибудь. Не сейчас, не завтра. Когда боль утихнет. Ты нужна им. Айлин по тебе скучает. Таэль спрашивает, когда ты вернешься. Даже Гром сказал мне: «Передай, что она не чужая».

Лориэль сжала край стола.

— Я не могу сейчас, — прошептала она.

— Я знаю. — Ингрид разлила чай, поставила кружку перед Лориэль. — Пей. Это от Элиры. Она сказала, что это для тех, у кого болит душа.

Лориэль взяла кружку, поднесла к губам. Чай был горьковатым, пах лесом и чем-то неуловимо знакомым — детством, может быть, или той жизнью, которая была до предательства.

— Ты изменилась, — сказала она.

— Я пытаюсь, — ответила Ингрид. — Финн помогает. И Лиана. И даже Мирра, которая, кажется, до сих пор не верит, что я не подсыплю яд в ее чай.

Они помолчали.

— Может быть, когда-нибудь, — сказала Лориэль. — Может быть, мы вернемся. Но не сейчас. Я не готова.

— Я понимаю. — Ингрид поднялась. — Я не буду тебя торопить. Живи здесь, сколько нужно. Мы будем приносить еду, травы, вести. Ты не одна. Даже если тебе кажется, что ты одна.

Она поставила кружку, поправила платье, направилась к двери. У порога обернулась.

— Лориэль.

— Что?

— Спасибо, что выслушала. Я знаю, как это трудно.

Она вышла. Финн поднялся с крыльца, подал ей руку, и они ушли в лес, растворяясь в сумерках.

Сириан заглянул в сторожку.

— Ты как? — спросил он.

— Не