Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Она ответила — что-то вежливое, что-то правильное. Он рассмеялся. Задал вопрос. Она ответила. Он — ещё один. И ещё. И ещё. И разговор тёк — легко, естественно, как горный ручей, не знающий преград. С ним было — просто. Мучительно, непривычно, обезоруживающе просто. Не нужно было считать подтексты. Не нужно было взвешивать каждое слово. Не нужно было искать нож за улыбкой — потому что у Ёширо Асано не было ножей. Только руки, только смех, только тепло — много тепла, слишком много, больше, чем она заслуживала.

Он ухаживал — как делал всё остальное: стремительно, открыто, без тени сомнения. Цветы — каждое утро у порога, разные, всегда свежие, с каплями росы на лепестках. Стихи — плохие, честные, трогательные именно своей неуклюжестью: он не был поэтом, и это делало каждую кривую строчку — признанием, потому что он старался. Прогулки — длинные, бесцельные, по всем садам Кёханы, его рука у её локтя, его голос — рядом, всегда рядом, заполняющий тишину, которой она так долго боялась.

— Я защищу тебя, — сказал он. Однажды. Ночью. Они стояли на мосту — том самом, у Камогавы — и его руки лежали на её плечах, тяжёлые, тёплые, надёжные. — От чего угодно. От кого угодно. Аяме. Посмотри на меня.

Она посмотрела. Его глаза — карие, яркие, полные чего-то, от чего у неё перехватывало дыхание — были близко. Так близко, что она видела золотые крапинки в радужке, видела тонкий шрам над бровью — тренировочный, мальчишеский — видела себя, отражённую в его зрачках.

— Я не позволю, — сказал он. — Чему бы ты ни боялась — я не позволю этому случиться. Клянусь. Слышишь? Клянусь тебе.

И Аяме — которая знала, что клятвы ничего не стоят перед лицом судьбы, которая пережила две смерти и понимала, что обещания рассыпаются, как пепел, — Аяме поверила. Потому что хотела верить. Потому что его руки были тёплыми и надёжными. Потому что он был — живой, настоящий, полный света, и рядом с ним можно было забыть — на час, на день, на целую зиму — что весна придёт. Что весна приносит смерть.

Она полюбила его. Не сразу — постепенно, как тает лёд под солнцем: капля за каплей, день за днём, поцелуй за поцелуем. Сначала — благодарность. Потом — нежность. Потом — то, что не помещается в слова: жар в груди, когда он входил в комнату; пустота, когда уходил; дрожь в пальцах, когда он касался её волос — осторожно, бережно, как будто она была из тонкого стекла.

Зима четвёртого круга была — счастливой. Впервые. Аяме засыпала, чувствуя его дыхание на своей шее, просыпалась, видя его улыбку — первое, что каждое утро. Он приносил ей чай в постель — сам, не слугам, потому что хотел видеть, как она открывает глаза. Он рассказывал ей о битвах — смешно, легко, превращая кровь и грязь в приключения, потому что не хотел пугать. Он танцевал с ней во дворе — под снегом, без музыки, потому что ему захотелось, потому что у него не было привычки ждать подходящего момента: каждый момент был подходящим, если она была рядом.

— Когда война закончится, — говорил он, и слово «когда» звучало уверенно, как удар барабана, — я увезу тебя. На юг. Там — море. Ты видела море, Аяме?

— Нет.

— Тогда я покажу тебе. Ты увидишь — и поймёшь. Всё остальное — неважно. Столица, Совет, политика — всё это неважно. Важно только — море. И ты. И я.

Он верил в это. По-настоящему. Всем сердцем, всей своей огромной, необузданной верой в хорошее, которая делала его — прекрасным и обречённым одновременно. Потому что люди, которые верят так — без условий, без оговорок — не выживают в мире, где ножи приходят весной.

Март четвёртого круга. Приказ — из Совета, через Кацуро Минамото. Северная провинция: кочевники прорвали перевал. Ёширо — младший генерал — в авангарде. Выступление — немедленно. Без задержек, без отсрочек, без «подождите, у меня женщина, которую я поклялся защитить».

Шкатулка пришла утром — с посыльным, которого Аяме не знала.

Мальчишка лет двенадцати, в серой форменной накидке без герба, с тем особенным выражением сосредоточенной важности, которое появляется у детей, когда им доверяют взрослое дело. Он стоял у порога — прямой, серьёзный, с вытянутыми руками, на которых лежала вещь, обёрнутая в тёмно-синюю ткань.

— Для Тачибана-сан, — сказал он. Поклонился — глубоко, как учили. — Велено передать лично.

Хана, открывшая дверь, посмотрела на мальчишку с тем материнским подозрением, которое распространяла на всё, что приближалось к её госпоже без предупреждения. Но Аяме уже стояла за её плечом — услышала голос из коридора, подошла — и протянула руки.

— Благодарю. Кто прислал?

Мальчишка замялся. Переступил с ноги на ногу — и сказал, понизив голос, как будто это было тайной:

— Велено не называть, госпожа. Велено сказать: «Вы поймёте сами.»

И убежал — быстро, по-мальчишечьи, стуча сандалиями по деревянному настилу. Аяме осталась стоять с предметом в руках — тяжёлым, угловатым под мягкой тканью. Хана за спиной сопела неодобрительно.

— Может быть яд, — сказала служанка. Практично. Без тени юмора.

— В шкатулке? — Аяме чуть улыбнулась. — Ты слишком много слушаешь рыночных сплетниц, Хана.

— Рыночные сплетницы живут дольше придворных дам, — парировала та. — Принести воды? Если там змея, ей не понравится вода.

Аяме покачала головой и унесла свёрток в свою комнату.

Шкатулка была простой. Тёмное дерево — кипарис, по запаху — без лака, без инкрустации, без тех излишеств, которыми придворные мужчины обычно украшали подарки для женщин. Ни цветов на крышке, ни перламутровых бабочек, ни позолоты. Только дерево — гладкое, тёплое, отполированное временем и прикосновениями рук. Вещь, которую использовали, а не выставляли.

Аяме провела пальцами по крышке. Кипарис под подушечками — шелковистый, живой. Она открыла.

Внутри — не украшение.

Книга. Тонкая — в два пальца толщиной, в обложке из тёмной кожи, потёртой на углах. Не новая — читаная, перечитанная, с тем особенным утомлённым видом, который приобретают вещи, к которым возвращаются снова и снова. Аяме взяла её в руки — осторожно, как