Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон - Майкл Скофилд

Глава 3. Похищенная невеста

Перо оказалось с надломленным кончиком.

Я попробовала его на краю объявления, оставила кляксу и поймала себя на нелепом желании попросить другое. Будто весь сегодняшний день можно было исправить, если начать заявление красивым, ровным почерком.

Хозяин поставил рядом огарок свечи.

— Бумага у меня еще есть, — сказал он. — Только грубая. Для счетов.

— Эта подойдет для начала.

«Я, Аделина Ровен, настоящим свидетельствую…»

Я остановилась.

Валент очень любил слово «настоящим». Настоящим поручаю. Настоящим подтверждаю. Настоящим предоставляю господину Орсану право представлять мои интересы. После отцовских похорон он приносил бумаги вечером, когда у меня болела голова, садился сбоку и прикрывал ладонью ненужные, по его словам, подробности.

Я всегда видела последнюю строку.

Сейчас я заставила себя написать первую.

«Я покинула свой дом по собственной воле».

Свеча тихо треснула. На другой стороне листа обещали вознаграждение тому, кто эту волю проигнорирует.

Рейнар сидел напротив. Он снял камзол, и я заметила на рукаве рубашки бурое пятно. Не его кровь, кажется, Торена. Пальцы, державшие кружку, выглядели совершенно спокойными. Только раз, когда снаружи хлопнула ставня, он поставил кружку на стол прежде, чем повернул голову.

— «Господин Астен не принуждал меня следовать за ним», — прочитала я вслух. — Так будет достаточно?

— Для чего?

— Чтобы меня перестали искать как похищенную.

— Нет.

Я подняла глаза.

— Но это правда.

— Правда пригодится. Только Орсану уже известно, что вы ушли добровольно. Ему нужно, чтобы остальные думали иначе.

Он говорил без жесткости. От этого становилось еще тяжелее: я не могла рассердиться на его тон и не услышать смысла.

— Значит, для остальных и напишу.

— Тогда укажите, что требуете выслушать вас лично. Без меня. Без Орсана.

Этого я сама не придумала.

Я вписала требование, потом зачеркнула «позволить мне объяснить» и заменила на «принять мое заявление».

Жена смотрителя принесла бумагу и ушла, бережно придерживая скрипучую дверь. Торен спал за перегородкой. Перед этим он дважды просыпался от боли, ругался вполголоса и уверял, что вовсе не спит, а слушает.

Я написала еще два коротких текста.

Первый прекращал действие доверенности, которую я дала Валенту для управления текущими делами отцовского имущества. Я помнила дату. Помнила тяжелый подсвечник у локтя и как не могла заставить себя посмотреть на пустое отцовское кресло. Доверенность разрешала платить по счетам, получать деловую почту и вести расчеты с управляющим складов. Само имущество оставалось моим, но человек, распоряжавшийся деньгами и перепиской, очень быстро становился хозяином всего остального.

Второй текст расторгал помолвку.

Он оказался самым коротким.

Я три раза перечитала четыре строки. Ни объяснения, ни просьбы простить. Впервые за много лет мне не требовалось угадать, какое выражение лица появится у Валента, когда он это прочтет.

Требовалось всего лишь сделать так, чтобы он прочел.

— Можно отправить отсюда? — спросила я.

Смотритель покачал головой.

— Утром. Из Риана. Мой зять везет туда товар, он найдет вам место. Здесь пакет примет мальчишка, а на первой же станции его спросят, кто передал. Мальчишке шестнадцать. Не надо.

Я положила перо.

Еще вчера я могла бы обидеться на отказ. Сегодня подумала о шестнадцатилетнем мальчике, которому никто не должен был предлагать выбор между чужим письмом и собственными зубами.

— Конечно. Простите.

— Вы поешьте, — посоветовал смотритель. — А то у вас руки от пустого желудка дрожат сильнее, чем от страха.

Я посмотрела на тарелку. Суп успел остыть. На поверхности застыла тонкая пленка жира.

Рейнар придвинул мне хлеб.

Я съела его, хотя глотать было трудно.

Ночевала я на узкой кровати в комнате с запахом сушеных яблок. Чужое белье кололось через сорочку. Серое платье висело на спинке стула, грязное, с разорванным подолом; из-под него выглядывали мои сапожки, похожие на два маленьких кома речного ила.

За стеной ходил Рейнар.

Я различала его шаги, остановку у окна, скрип половиц. Потом все стихло. Наступила та глубокая деревенская тишина, в которой начинал слышаться собственный пульс.

В первой жизни после Старого перевоза я спала до полудня. Валент сказал, что лекарь дал успокоительное, потому что я слишком тяжело перенесла известие о гибели опасного человека. Я поверила даже тому, что смерть человека, которого сама выдала, могла быть для меня удобной причиной поспать.

Теперь Рейнар находился за стеной.

Живой.

Мне хотелось встать и убедиться еще раз. Посмотреть на него, услышать дыхание, поставить ладонь на теплую деревянную дверь. Вместо этого я лежала неподвижно и слушала. Он не должен был становиться лекарством от моего чувства вины.

Под утро я все-таки заснула.

Меня разбудил запах горячей воды и хлебной корки. Жена смотрителя принесла таз, чистые тряпки и свою старую юбку.

— Платье подсохло. Я щеткой прошлась, сколько смогла. Но в таком вас за версту узнают.

Юбка была широка в талии и коротка. Сверху я надела кофту, которую хозяйка выкопала в дорожном узле с вещами, забытыми постояльцами, и долго не могла справиться с завязками левой рукой.

— Давайте, — сказала женщина.

Я уже раскрыла рот, чтобы привычно отказаться, но повернулась.

Она затянула тесемки, не задав ни одного вопроса.

За завтраком Торен держал ложку правой