Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Думаю, я просто горю изнутри от злости и раздражения.

Алкоголь, уверен, тоже помогает.

Я делаю шаг вперёд, и снег под ногой тает, оставляя идеальный отпечаток моего следа.

Баш кладёт руку мне на предплечье, останавливая.

Он кивает в сторону холмистой местности. Там разбросаны несколько надгробий, многие грубо высечены из камня, с символами и именами. Они точками расставлены по ландшафту рядами, и поначалу я не замечаю фигуру в самом дальнем конце, там, где покоится Нана.

Я смотрю на близнеца.

У фигуры крылья цвета раковины абалона³.

Наша дорогая сестрица.

— Осмелимся? — спрашиваю я близнеца.

Его глаза прочёсывают луг. Я проверяю линию горизонта. Снег осложняет видимость вдаль, но мир притих, и я не слышу жужжания крыльев.

Баш кивает мне и шагает вперёд вместе со мной.

Мы покидаем безопасные тени леса и поднимаемся на холм. Никакого забора. Никакой таблички, что это кладбище фейри. Только ряды камней, что чтят память мёртвых.

Самые древние из королевского рода похоронены ближе к лесу, где земля ровнее и участки намного легче отмерить.

Чем дальше мы продвигаемся по кладбищу, тем «моложе» становятся могилы, и чем дальше мы идём, тем яснее слышу журчание Таинственной Реки по другую сторону холмов. Мы с Башем проводили множество дней, сплавляясь по реке обратно к дворцу фейри, кожа у нас сморщивалась, лица обгорали под солнцем. Феи из лечебницы придумали мазь от солнца, но мы с Башем её никогда не использовали. И Нана стукала нас своим любимым деревянным черпаком, когда мы возвращались обгоревшие.

Ветер режет, закручивая вокруг нас снежинки, пока мы поднимаемся на пологий холм и наконец выходим к месту, где лежат наши ближайшие предки.

Тилли стоит к нам спиной, но я знаю, что она чувствует наше присутствие.

Она стоит перед могилой Наны, руки безвольно висят по швам. На ней не её обычное королевское одеяние. Ни нарядов, ни драгоценностей, ни короны.

Просто девчонка с распущенными волосами, оплакивающая давно ушедшую бабушку, в плаще, скреплённом у горла, его длинный подол колышется по прихоти ветра.

С чего, блядь, вообще начать, когда нужно сказать так много?

— Что ты сделала, Тил? — спрашиваю я.

Её плечи опускаются, и она поворачивается к нам. Видно, что она плакала. Щёки всё ещё мокрые, глаза обведены красным, но новые слёзы она сумела удержать.

Вместо этого они блестят в её глазах.

Она делает глубокий вдох:

— Я сделала то, что нужно было сделать.

В её голосе нет дрожи. Ни сомнения, ни сопротивления. Но я знаю свою младшую сестру. Она тоже училась стоицизму у Наны, но Тилли всегда заходила гораздо дальше и буквально воплощала это слово.

Если не показывать эмоций и носить свою решимость как броню, можно быть сильнее. Никто не сможет тебя ранить.

Как же одиноко она должна себя чувствовать.

Как же это душераздирающе.

Мы с Башем сделали то, что, как нам казалось, было нужно, чтобы защитить Тилли, но, кажется, только сделали её ещё более уязвимой.

Можно было заботиться о ней куда лучше. Мы были слишком ослеплены собственными интересами, чтобы видеть ясно.

— Как ты вернула её? — Баш отходит от меня, заходя дугой вокруг семейного участка.

Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в «коробку», одновременно занимая позицию, с которой лучше просматривается луг внизу. На случай, если кому-то вздумается устроить на нас засаду.

Тилли выпрямляет плечи и перехватывает край плаща, поправляя тяжёлую ткань, чтобы та не путалась у неё под ногами. Умный ход, младшая сестра.

— Я принесла дар лагуне, — признаётся она, подбородок поднят высоко.

Мы с Башем встречаемся взглядами через пространство между нами. Нам не нужно говорить, чтобы понять, о чём думает другой.

Не удивлены новостью. Всё ещё удивлены её тупостью.

В конце концов, наш отец и так уже одной ногой был в могиле, когда мы его добили, потому что он полез в лагуну в поисках мести.

— Что ты ей дала? — спрашиваю я, разглядывая её, насколько могу. Она отрубила себе руку? Нет. Палец? Что-то ещё, чего я не вижу?

От одной мысли о том, что сестра отдала что-то важное ради воскрешения нашей поганой матери, меня мутит.

— Что ты у неё попросила? — Баш смещается вокруг могилы Наны. Тилли теребит плащ и делает шаг назад, пытаясь не дать ему зайти себе за спину.

Её челюсть напрягается, зубы стиснуты.

— Способ раз и навсегда сокрушить Питера Пэна.

Холод наконец добирается до меня, и меня пробирает дрожь.

Мне кажется, у Питера Пэна теперь полно слабых мест. Самое главное — Дарлинг. Потом Вейн. Возможно, даже мы с Башем.

Эти слабости — трещины в его обороне.

Но, думаю, моя мать тоже одно из его слабых мест. Только другого рода.

Она — клинок, который всегда резал по тем, по кому нужно было пустить кровь, когда ему был нужен палач.

Теперь клинок развёрнут против него, и я не знаю, умеет ли он уклоняться от его острия.

Во мне всегда жило ощущение, что то, как он убил мою мать, было трусливым выходом: произнести слова, которые феям нельзя слышать.

Он сделал это потому, что это был единственный способ ранить её, не разрубив при этом и самого себя.

Динь-Динь — ещё и слабость Питера Пэна, потому что, как мне кажется, в глубине души её предательство — одна из самых глубоких его ран. Ран, которые так и не затянулись.

Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило ему нахуй сердце.

Пэн делает вид, что у него нет сердца, но он любил мою мать тогда, когда, как я могу себе представить, её было куда легче любить. Возможно, она вообще была его первым видом любви. Той, что он дарил без оглядки, выбравшись из лагуны мальчишкой без имени, без истории и без матери.

Как-то у Динь-Динь и Пэна вышло так, что они прожили долгие годы в любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другу иная.

Назад пути тогда уже не было. И сейчас тоже нет.

Вопрос только в одном: какого хрена лагуна дала Тилли то, о чём та попросила, если лагуна так любит Пэна? Если буквально родила его? В этом нет ни капли логики.

Я думал, когда он вернул свою тень, его отношения с островом наладились. Думал, остров хочет видеть его снова на троне, с тенью