Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова
Круг вспыхнул. Сначала золотым — тёплым, тягучим, как мёд, потом синим — холодным и глубоким, как океанская бездна, а потом снова золотым, но уже с оттенком розового, того самого, что снился мне по ночам. В центре круга начала формироваться воронка — не та устрашающая, чёрная, что вырвала меня из Дартиса три месяца назад, а мерцающая, как звёздное небо в безлунную ночь, полная мягкого света и движения. Она вращалась медленно, переливаясь всеми оттенками радуги, и я чувствовала, как от неё исходит тепло — не обжигающее, а уютное, как объятие. Меня потянуло вперёд, легко и настойчиво, будто невидимая рука мягко подталкивала в спину, и я сделала шаг, чувствуя, как под ногами паркет сменяется чем-то зыбким, невесомым. Мама шагнула следом за мной, и я услышала, как она ахнула — то ли от удивления, то ли от восторга, когда воронка сомкнулась вокруг нас. А отец остался на пороге, глядя на нас с тёплой, немного грустной улыбкой — она тронула уголки его губ и задержалась в глазах, где отражался свет портала.
— Возвращайтесь, — сказал он, и голос его был низким и спокойным, как всегда, но я услышала в нём ту едва заметную хрипотцу, которая появлялась, когда он волновался. — Я буду ждать. И пирог, надеюсь, не остынет.
И мы вошли в портал.
Переход был мягче, чем я помнила. Не было ни боли, ни холода, который пронзал до костей, ни того отчаянного чувства потери, которое сопровождало моё изгнание из Дартиса. Вместо этого — только ощущение, что меня подхватил тёплый, ласковый ветер, полный запахов мёда, сосновой смолы и влажной земли, и понёс сквозь время и пространство, как пушинку одуванчика. Я слышала, как мама рядом дышит — её дыхание было ровным, но чуть учащённым, — и чувствовала, как её рука находит мою, сжимает, передавая тепло и уверенность. Мерцание вокруг нас переливалось, как северное сияние, и я видела обрывки образов — знакомые крыши, деревья, чьи-то лица, которые проносились мимо, не успевая задержаться в памяти.
Через мгновение — или через вечность, я не могла сказать точно, потому что время внутри воронки текло иначе, — я почувствовала под ногами твёрдую землю. Она была упругой, чуть влажной, и пахла перегноем и хвоей. Я открыла глаза, и мир вокруг меня замер, чтобы я могла рассмотреть его вновь, как старого друга, которого не видела годами. Мы стояли на опушке леса, неподалёку от знакомой дороги, ведущей к императорскому дворцу — той самой, по которой я шла когда-то, полная страха и любопытства, и не знала, что этот мир станет моим домом. Розовое небо Дартиса простиралось над нами, мягкое, бархатное, подсвеченное изнутри тёплым золотым светом заходящего солнца, которое пряталось за верхушками деревьев. Облака плыли низко, окрашенные в нежные тона персика и лаванды, и где-то между ними уже проглядывали первые звёзды — серебряные и чуть более крупные, чем на Земле. Воздух пах сосной, мёдом и той особенной свежестью, которая бывает только перед закатом, когда влажность поднимается от земли и смешивается с ароматами цветущих трав. Где-то вдалеке слышался лёгкий звон — то ли колокольчики, то ли смех, то ли просто ветер играл с подвесками на чьём-то крыльце, и этот звук был таким знакомым, таким родным, что у меня перехватило дыхание.
— Мы здесь, — выдохнула я, и голос мой прозвучал как вздох облегчения, как стон, который я сдерживала три месяца. Я чувствовала, как сердце колотится от радости — гулко, сильно, готовое вырваться из груди и полететь в небо, к тем розовым облакам.
Мама стояла рядом, оглядываясь по сторонам с жадным любопытством — она поворачивала голову, рассматривала деревья, принюхивалась, как лесной зверёк, и я видела, как в её глазах зажглось удивление, смешанное с детским восторгом. Она провела рукой по стволу ближайшей сосны, потрогала кору, на которой блестели капли смолы, и я заметила, как её пальцы дрожат не от страха, а от восхищения.
— Красиво, — сказала она, и голос её был тихим, почти благоговейным. Она повернулась ко мне, и я увидела, как на её лице расплывается та самая улыбка, которую я помнила с детства — искренняя, тёплая, беззащитная. — Я понимаю, почему ты хотела вернуться. Здесь даже воздух другой — он звенит. Как колокольчик.
И в этот момент я услышала знакомый голос — визгливый, немного нахальный, но такой родной, что у меня всё внутри перевернулось:
— Васька! Ты вернулась!
Из кустов, шелестя листвой и чертыхаясь на ветки, которые цеплялись за её передник, вылетела Фенька. Она была точь-в-точь такой же, как я запомнила — лохматая, чуть растрёпанная, с вечно взлохмаченными волосами, из которых торчали сухие травинки, и с огромной деревянной ложкой в правой руке, которую она, видимо, держала для защиты — или чтобы колотить Барсика, если тот слишком наглел. Передник был надет набекрень, завязан криво, и на нём красовались пятна от чего-то бордового — то ли вишнёвого варенья, то ли крови местного комара, которого она прихлопнула с особым энтузиазмом. Она бросилась ко мне, налетела, как ураган, и обняла так крепко, что я чуть не упала, чувствуя, как её тёплое, сухое тело прижимается к моему, как пахнет от неё пирогами, дымом и ещё чем-то кисловатым, похожим на квашеную капусту. Она принялась ощупывать меня со всех сторон — плечи, руки, щёки, — проверяя, на месте ли всё, не похудела ли я слишком сильно, не потеряла ли что-то важное в дороге.
— Живая! Целая! — тараторила она, и её голос звенел от радости. — А мы тут уже думали, что тебя больше не увидят! Ричард места себе не находил! Барсик места себе не находил! Вернее, он просто жрал больше обычного, но он тоже волновался! Я три дня подряд ловила его на кухне, он воровал колбасу, и когда я его ругала, он делал вид, что просто проверяет запасы на случай твоего возвращения. Хитрый котяра!
Из кустов, с достоинством, которое могло бы принадлежать королю, но никак не обычному рыжему коту, следом за Фенькой выкатился Барсик собственной персоной. Он немного растолстел за три месяца — это было заметно по тому, как его бока округлились и как он слегка пыхтел, выходя из зарослей, будто ему пришлось преодолеть марафон, а не десять шагов по мягкой траве. Его рыжая шерсть, обычно лоснящаяся и ухоженная, сейчас