История Кузькиной матери - Марьяна Брай

«Может, Алла и не мать ему вовсе?» – закралась шальная мысль.

И только после нее пришла ещё одна! Логичная, нормальная и до смеха простая: родители, родственники, ну кто там ещё?  Кто-то же должен быть у этой девки, кроме мужа? Должен, конечно! На крайний случай – хоть брат или сестра. Почему никого не беспокоит этот харитоновский произвол?

Я быстро помылась, причесалась и заплела слабую косу. Волосы были вьющимися, густыми, пшеничными. Прежняя я больше походила на известную всем Новодворскую: крупный нос, губы бантом, щёчки-яблочки, короткая стрижка. В общем, полная противоположность той, что смотрела на меня сейчас из зеркала.

Это как корове утром проснуться газелью. Правда, в моём случае эту самую газель хотят пустить на мясо.

«А хрен вам, дорогие помогатели! Выкусите!» – пронеслось в голове ровно за секунду перед тем как дверь вздрогнула. В неё затарабанили, будто пришла налоговая и пытается ворваться до того, как бухгалтера сожрут чёрную бухгалтерию.

Чуть не спросив «кто там?», я бросилась в постель и шепнула Кузьме, чтобы открыл. А потом добавила:

– Помнишь, о чём договорились?

– Конечно. Будешь притворяться больной насмерть! – прошептал он в ответ, потёр зачем-то глаза кулаками и, хлюпнув носом, побрёл открывать.

Я накрылась одеялом, сложила руки на груди и представила, что вот прямо сейчас мне придется пройти ФГС. Это, если кто не знает, пытошное изобретение врачей моего прежнего времени. На нем шланг засовывают прямо в желудок. Через рот.

Почувствовав, как лицо мое перекосило от воспоминаний, я открыла глаза.

– Когда же ты отмучаешься, страдалица наша-а? – нараспев произнесла стоящая надо мной женщина.

Ульяна была похожа на сноп: грудь, наверное, размера седьмого, пухлые руки. Но при этом тончайшая, как у песочных часов, талия резко переходила в широченные бёдра.

Тёмные, прилизанные к голове волосы, на затылке коса, свернутая в тугой калач. Упаковано тело это было в юбку, блузку с бантиками-финтифлюшками по груди, а на плечах лежал пуховый платок.

Она дышала, как доменная печь. На улице было тепло, печь в нашем домишке была натоплена чересчур, но нам нужна была горячая вода.

И эта баба все равно куталась в шаль.

Курносая, с родинкой под правым глазом, прищуренные тёмные глаза и рот гузкой.

– Улья-ааана, – прохрипела я, чуть приподняв руку, мол, дай мне прикоснуться к тебе, святая, добрейшая и заботливейшая из женщин.

В углу у двери волком завыл Кузьма:

– Матушка-ааа, умрёт, поди, на дня-ах, вымыть попроси-и-ила. На кого ты меня оста-авишь? – парень явно переигрывал, но бабу точно проняло.

Морщины на ее лбу сгрудились, будто решив срочно совещаться, прищур глаз расправился, а рот приоткрылся. Она смотрела на меня то ли со страхом, то ли с удивлением.

Я подумала, что зря мыла в рот не набрала. Пустила бы сейчас пузыри. Но мыло здешнее, не наше, щадящее. Тутошним мылом можно космические бактерии убить на подлете к земле выстрелом из шланга.

– Аллуш-ка, – она присела на табурет, так и не выпустив из рук что-то тяжелое, завязанное в белый платок. – Никак отмучилась, – дрожащим голосом прошептала она, уставившись на меня немигающими глазами.

Этот взгляд я знала хорошо. Взгляд человека, чувствующего вину. Она и не знала, дурёха, что убийство – дело сложное не только из-за процесса, а ещё из-за вины.

– Я ад вижу, чертей вижу. Говорят, что ты за мной сразу и придешь. А я с ними спорю, спорю, Ульянушка, дока-азываю, что ты лучшая из лучших, – кривя губы, еле бормотала я. – Вот и супа наваристого принесла, ухаживаешь за нами, сыночка сбережешь моего… а они… им все неймётся… мол, они-то лучше знают…

– У-у-у, – выл Кузьма страшным воем, перечисляя все беды, свалившиеся на наши с ним головы за последнее время.

Ульяна побелела, плечи опустились, о пол ударилось что-то глухо, запахло кислой капустой. А ещё запахло страхом. Женщина дышала так, словно боялась вдохнуть лишнего воздуха из этого дома. Глаза её бегали по моему лицу, как две беспокойные букашки, врисованные фломастером в овал лица.

– Они за мной иду-ут. В окна глядя-ат, серой пахнет, мясом палёным и волосами, – прохрипела я. А Кузьма завыл с хрипом, потому что горло он точно сорвал своим ором.

Ульяна подскочила, табурет полетел на пол, а когда она развернулась, чтобы бежать к двери, перелетела через него, подскочила, подбирая подол, но тут же грохнулась в таз, который я не успела убрать. Проревела коровой: «Ма-мочки-ии», судорожно вздохнула, с трудом встала и, забыв про упавшую шаль, вылетела из домика.

В полной тишине мы лежали с оставшейся открытой дверью минут пять. А потом так захохотали, что залаяли на улице собаки.