Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Нет. Не так.

Разговор даже не начинался.

Я скрестила руки на груди и уставилась в его спину (потому что он сидел ко мне боком, и я видела его широкую, обтянутую сукном спину, такую живую, тёплую, человеческую — почему я вообще обращаю внимание на такие глупости?).

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Каменным.

Он помолчал.

— Я такой, какой есть.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите сегодня, графиня.

Я хотела взорваться. Хотела закричать на него, бросить в него книгой (стихи дядюшки Олдриджа были ужасны, и я не пожалела бы о их потере), выпрыгнуть из кареты на полном ходу и побежать обратно в Файервид, даже если бы это заняло три дня.

Но я сдержалась.

Я — Азалия де Файервид, теперь уже Бейвуд — не кричу на мужчин. Не потому, что это неприлично. Потому что крик — это слабость. Слабость показывает, что тебя задели. А я не хотела, чтобы Николас Бейвуд знал, что он может меня задеть.

Поэтому я улыбнулась.

Холодно, вежливо, той улыбкой, которую моя мать называла «маска светской львицы».

— Как скажете, милорд.

И замолчала.

Тоже.

Дорога заняла три дня.

Мы останавливались в придорожных трактирах, грязных и пропахших кислым пивом. Николас каждый раз снимал для меня отдельную комнату — лучшую, какую мог найти — и сам проверял замки на дверях, а потом стоял в коридоре до тех пор, пока я не гасила свечи.

Я слышала его шаги.

Тяжёлые, мерные, как маятник.

Он ходил взад-вперёд по коридору, и скрип половиц под его сапогами был единственной музыкой, которая убаюкивала меня на ночь.

Я ненавидела себя за то, что эта музыка меня успокаивала.

На второй день я решила, что молчание душит меня.

Мы снова ехали через серую равнину, и дождь всё лил и лил, и я чувствовала, как моё терпение трещит по швам.

— Расскажите мне о проклятии, — сказала я прямо.

Николас, который дремал (или делал вид, что дремлет — его дыхание было слишком ровным для сна), открыл глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не та тема, которую обсуждают в карете.

— А где её обсуждают?

— Нигде.

Я подалась вперёд.

— Милорд, я ваша жена. Я живу в вашем доме. Я ношу ваше кольцо. Если проклятие имеет ко мне отношение — а я подозреваю, что имеет, иначе зачем бы вам было на мне жениться — то я имею право знать правду.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он снова ушёл в свою каменную непроницаемость.

А потом он сказал:

— Вы умрёте, если узнаете.

— Я умру, если не узнаю, — ответила я. — По крайней мере, первый вариант даёт мне возможность подготовиться.

Он посмотрел на меня.

Впервые за два дня — по-настоящему посмотрел. Не мельком, не краем глаза, а в упор, прожигая, сканируя, изучая.

— Я не хочу вашей смерти, Азалия, — сказал он, и его голос впервые за всё время потерял свою каменную ровность. В нём появилась трещина. Маленькая. Тонкая. Почти незаметная.

— Тогда зачем вы на мне женились?

Он не ответил.

Только сжал челюсть так сильно, что желваки заходили под кожей.

— Мы приедем завтра утром, — сказал он. — Отдохните.

И снова закрыл глаза.

Я смотрела на него и думала:

Он боится. Не меня. Не проклятия. Не смерти. Он боится того, что я могу узнать правду и… что?

И возненавидеть его?

Или, наоборот, полюбить?

Я не знала. Но я решила, что узнаю. Обязательно. Даже если для этого мне придётся вырвать правду из него клещами.

Замок Бейвуд появился на горизонте на рассвете третьего дня.

Я ожидала чего-то величественного. Старого, но красивого — с высокими башнями, стрельчатыми окнами, резными воротами и флагами, развевающимися на ветру. Мой родной Файервид был именно таким — белокаменный, с алыми крышами, с садами, которые цвели даже зимой (благодаря древней магии, которую наши предки вложили в землю).

Замок Бейвуд был другим.

Серым.

Я не могла подобрать другого слова. Он был серым. Весь — от фундамента до самых высоких шпилей. Серый камень, серые стены, серые башни, серые ворота. Даже небо над ним казалось более тёмным, более свинцовым, чем над окружающей равниной.

Если бы я верила в приметы, я бы сказала, что сам воздух здесь был отравлен.

— Нравится? — спросил Николас, впервые проявив инициативу в разговоре.

— Он… мятежный, — ответила я осторожно.

— Мрачный, вы хотите сказать. Не стесняйтесь. Все так говорят.

— Я не все, милорд. Я ваша жена.

— Это не мешает вам быть как все.

Он вышел из кареты первым, даже не предложив мне руки.

Я вышла сама — спрыгнула на землю, чуть не увязнув в грязи (дожди здесь, видимо, были обычным делом), и подняла голову.

Замок нависал надо мной.

Буквально.

Его стены были такими высокими, что я не видела верхушек башен — они уходили в облака и терялись там. Ворота были открыты, но за ними открывался двор, такой же серый, как и всё остальное, вымощенный камнем, который блестел от дождя.

И тишина.

Николас сказал, что в замке живут триста человек — слуги, стража, ремесленники. Но я не слышала ни голосов, ни шагов, ни собачьего лая, ни детского смеха.

Только ветер.

И где-то далеко — волчий вой.

— У вас есть волки? — спросила я, оборачиваясь к Николасу.

— Были, — ответил он, не глядя на меня. — Теперь их нет. Это ветер воет в башнях.

Он солгал.

Я знала это — чувствовала кожей, костями, тем странным даром Файервидов, который никогда меня не подводил. Это был не ветер. Это были волки. Живые, настоящие, голодные.

Но я не стала спорить.

Вместо этого я подобрала юбки и шагнула под свод ворот.

Внутренний двор замка был ещё мрачнее, чем фасад.

Колодец посредине — с цепью, которая скрипела и раскачивалась на ветру, хотя не было ни души, кто мог бы её раскачать. Конюшни слева — пустые, с распахнутыми дверьми, внутри которых темнела пустота. Кухонный флигель справа — из трубы шёл дым, единственное свидетельство того, что здесь вообще кто-то жив.

Слуги, которые встречали нас, были молчаливы.

Они кланялись — низко, почти до земли — но не говорили ни слова. Даже «добро пожаловать» не произнесли. Только открывали двери, указывали жестами направление и исчезали в тенях, будто их и не было.

— Они что, немые? — спросила я у Николаса, когда мы поднимались по главной лестнице в замок.

— Нет. Просто боятся.

— Вас?

— Проклятия.

Он толкнул массивные дубовые двери, и