Бывший. Твоя незабудка - Стася Ангелова

— Мирон... мне нужна помощь.

Пальцы до онемения сжимают пластиковый корпус телефона.

— Слушаю, — отвечает он без малейшей заминки.

— Владу вечером перевозят на скорой в перинатальный центр. У нее осложнения. Мне нужно поехать с ней в реанимобиле, а Стёпу оставить не с кем. Мать не справится, у нее самой сейчас срыв. Ты сможешь... сможешь забрать его на ночь?

В трубке повисает секундная пауза.

— Буду у магазина в шесть тридцать, — чеканит он. — Собери ему вещи.

* * *

Темнота опускается на город быстро. Я закрываю кассу, выключаю верхний свет в торговом зале, оставляя только подсветку холодильника с цветами. В подсобке собран маленький рюкзак с детской пижамой и зубной щеткой.

По стене скользит свет фар. Внедорожник паркуется вплотную к тротуару.

Я вывожу Стёпу на крыльцо. Мирон выходит из машины. На нем снова та самая темная ветровка, в которой он был в парке. Он обходит капот, приседает на корточки и ловит бегущего к нему сына в охапку.

— Ну что, боец, поедешь ко мне в гости? — спрашивает Мирон, поднимая его на руки. Стёпа радостно кивает, вцепившись в его воротник.

Мирон подходит ко мне. Берет из моих ледяных, дрожащих рук детский рюкзак. Его желваки напряжены, взгляд сканирует мое лицо, отмечая и бледность, и трясущиеся губы.

— У него аллергия на мед, — выпаливаю я, глотая ком в горле. Страх отдать ребенка смешивается с дикой усталостью. — И он... он боится спать в полной темноте. Оставь ночник. И если он проснется...

— Ася, — он перебивает меня. Не грубо, но веско. Его свободная рука ложится мне на плечо. Горячая, тяжелая ладонь пробивает холодом до самых костей от контраста. — Я справлюсь. Это мой сын. Езжай к сестре и ни о чем не думай. Завтра утром я привезу его обратно.

Я киваю, не в силах сказать ни слова. Делаю шаг назад.

Мирон сажает Стёпу в детское кресло на заднем сиденье, захлопывает дверь и садится за руль.

Я стою у темного стекла витрины и смотрю, как красные габаритные огни его машины растворяются в потоке.

Смотрю вслед мужчине, который разбил мою жизнь вдребезги, но которому я сейчас доверила самое ценное, что у меня есть.

Ася.

Вторник начинается со звука шин по мокрому асфальту. Черный внедорожник паркуется у витрины «Незабудки» ровно в восемь утра.

Я стою за кассой, до боли сжимая влажную тряпку. Внутри всё сжимается в тугой узел. Стёпа провел первую ночь в доме Мирона. В чужом для него огромном пространстве, наедине с человеком, которого он еще недавно называл просто «дядей».

Дверь открывается. Стёпка влетает в магазин ураганом, румяный и абсолютно счастливый. — Мам! А мы наперегонки одевались!

Мирон заходит следом. На нем та же темная простая ветровка, что и в воскресенье. Никакого дорогого делового пальто. Взгляд цепкий, сканирующий. Он считывает мое напряжение с первой же секунды.

— Без паники, — ровным, непроницаемым тоном произносит он, останавливаясь у прилавка. — Спал отлично. Я оставил ночник в коридоре, он сказал, что в полной темноте ему не по себе. На завтрак овсянка. Без меда. Я помню про аллергию.

Вдоль позвоночника ползет липкий холодок. Он помнит. Он слушал моего ребенка и подмечал детали. Эта внезапная демонстрация идеального контроля и отцовской компетентности выбивает почву у меня из-под ног.

— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Я поеду в перинатальный центр, — Мирон переводит тяжелый взгляд на окно. — Поговорю с главврачом. Владе нужен абсолютный покой и отдельная палата, если мы не хотим, чтобы она родила раньше срока на фоне стресса. Я всё оплачу и решу вопрос с документами. — Ты не обязан... — Я сам решаю, что я обязан, Ася, — его голос звучит тяжело и властно. Институциональное доминирование в чистом виде. У меня нет связей и свободных средств на платную медицину для сестры, а у него есть. И он использует этот ресурс, просто ставя меня перед фактом.

* * *

К одиннадцати часам, оставив Стёпу на попечение девочек-фрилансеров, которых Зинаида Марковна наняла в помощь перед форумом, я приезжаю в клинику. Сама владелица сегодня не вышла — слегла с острой болью в пояснице.

Стекло вестибюля перинатального центра идеально прозрачное. Я иду по коридору к отделению патологии, сжимая в руках пакет со сменными вещами для Влады, и застываю у панорамного окна ординаторской.

В пяти метрах от меня, в больничном коридоре, стоит Мирон. А перед ним, сидя на банкетке, рыдает Влада. Ее лица почти не видно за растрепанными волосами, она сутулится, обхватив руками свой огромный живот, и буквально трясется от истерики.

Мирон не уходит. Он делает шаг ближе и кладет свою тяжелую широкую ладонь ей на спину. Гладит. Медленно, методично, что-то говоря и заставляя ее успокоиться.

Когнитивный диссонанс бьет под дых. В горле встает жесткий ком. Пять лет назад, когда я умоляла его выслушать меня, когда кричала, что на том видео из ресторана не я, он смотрел на меня с ледяным презрением. Вышвырнул из своей жизни, не моргнув глазом. А сейчас он стоит и бережно успокаивает ту самую женщину, которая всё это подстроила. Ту, что разрушила нашу жизнь из черной зависти.

Желудок сводит болезненным спазмом. Тошнота подступает к самому горлу. Я не могу на это смотреть. Рациональная часть мозга пытается кричать, что Влада беременна, что ей нельзя нервничать, но старая травма внутри меня воет от несправедливости.

Я разворачиваюсь, бросаю пакет на стул у поста дежурной медсестры и быстро ухожу к лифтам, чувствуя, как перед глазами темнеет от нехватки кислорода.

* * *

Через два часа колокольчик на двери «Незабудки» звякает.

Я стою за рабочим столом в подсобке, механически подрезая стебли эустомы флористическим ножом. Девочки ушли на обед, Стёпа возится на полу с машинкой, катая ее вдоль плинтуса.

Мирон проходит вглубь помещения. Заполняет собой всё пространство крошечной комнаты.

— Врач сказал, анализы стабилизировали, — начинает он, глядя на мою сгорбленную спину. — До конца срока продержат в отдельной палате.

— Уходи, Мирон, — мой голос звучит так, словно связки стянуло льдом.

Он хмурится. Делает шаг ко мне.

— Ася? Что случилось?

Я с силой вгоняю лезвие ножа в деревянную столешницу. Пальцы трясутся.

— Что случилось? — меня прорывает. Триггеры прошлого сносят все защитные барьеры. — Ты пять лет назад меня даже слушать не стал! Смотрел, как на пустое место! А ту, кто всё это срежиссировал, кто сломал нас,