Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина
В середине июля приехал на каникулы Миша — Михель фон дер Тромменау. Темно-рыжий, как и мы с маменькой, сероглазый шестнадцатилетний красавец с пушистыми ресницами, будущий юрист.
— Рад настоящему, а не мимолетному знакомству, сестрица, — элегантно склонившись, целовал он мою перчатку.
— А дай я тебя расцалую, как положено на Руси, братец, — смеялась я, притянув парня за голову и трижды целуя в щеки: — Будем тогда знакомы, а еще и дружны, надеюсь. Пойдем представлю тебе племянников. Анастасия, кстати, обрадовала нас на днях — сама пошла… — дочка в длинной пышной рубашечке, вытянув вперед ручки, осторожно ковыляла нам навстречу по травке. Не носилась, вытаращив глаза — барышня…
На середину июня назначили помолвку, были официально приглашены гости.
Тушин не приезжал с того нашего разговора и все переговоры велись письменно. Маменька получала отдельные записки и подарки: флаконы с разными запахами для пенистой ванны, удивительное пупырчатое мыло «Огурец» — новинку, полагаю… прекрасные духи под названием «Орхидоръ», а еще коробки конфет и пирожных из «Кондитерской Вольфа и Беранже». Розовела, читая любовные послания и заметно нервничала — скучала?
А я жрала, как не в себя и худела от переживаний. И тосковала… Странно, но не по Косте — знала, что он в порядке и всегда там будет. О нем есть кому позаботиться — вон как папенька старается… Я опять страдала по Фредерику, грызла себя виной и думала — а что было бы, если?.. И даже стихи чиркала, пыталась во всяком случае — под затихающие уже соловьиные трели. Покаянные стихи. Чиркала, переписывала… прятала потом, залитые слезами.
Так жаль... я сама не знала — о чем именно жалею. Ни о чем конкретно и сразу обо всем? Мы всегда думаем, что еще успеем, что впереди много всего и времени тоже... Успеем сказать, успеем сделать.
Шляпа от солнца, карандаш, очередной лист бумаги в книге якобы для чтения... вместе со спящей в коляске дочкой я забиралась в самые садовые дебри или на луг, садилась в траву и опять мучала рифму, пока ребенок спал. Тревоги такой внезапный поэтический надрыв не вызывал — надо так надо. Пройдет и это.
За неделю до празднества прошли дожди. Благословенные, они упали на восходящие посевы, им здесь все радовались. Дети скучали правда в доме и пришлось выдать им новые игрушки, чтобы отвлечь. А мы с маменькой и братом каждый день подолгу чаевничали, сидя на крытой террасе и слушая неспешный шум дождя. Именно такой, чтобы не ливень, а тихий, но долгий… такой считался самым лучшим — к урожаю.
После дождей еще пару дней было сыро, потом просто влажно. Все цвело — с ума сходило! Сирени и пионы — пик цветения, ароматы просто сумасшедшие… Набрали бутоны и готовы были раскрыться розы, сладко пахли липы и жасмин. На клумбах — лилейники, ирисы, люпины, колокольчики…
— Самая красота здесь на Купала, когда луговые пурпурные люпины везде… в деревне также есть своя прелесть, Тая, — вздыхала маменька, похоже подозревая то же, что и я — что сошлют меня в тую даль.
— Костры на берегу, русалочьи хороводы… — поддакивала я — что зря портить человеку настроение?
А вечерами на все это великолепие падали туманы, становясь к ночи густыми, как молоко. Я забросила печальные стихи и бродила по полночи, нарезая круги по дорожкам и отмахиваясь от комаров букетиком серебристой полыни.
Вид с холма на утопающий в густом тумане сад был просто убойным. Глядя вниз, в долину меж высоких холмов, я чувствовала себя сразу и в Петергофе — том еще и который сейчас, и в Штутгарте, и здесь. Воспоминания создавали настроение, и оно менялось подобно узорам в калейдоскопе.
И однажды ранним вечером, стоя над обрывом и глядя, как туман переваливает, наполнив чашу долины и ползет к моим ногам… То ли ностальгия, то ли озорство, то ли романтика цветущего лета и ожидания счастья, которым буквально лучилась маменька… но, сложив руки рупором я позвала, крикнув куда-то в туман:
— Ёо-жи-и-ик!..
Глава 28
Вернувшись тогда в дом, я застала маменьку в слезах. Сидя в моей комнате, она держала в дрожащей руке лист бумаги. Быстро взглянув на бюро, я мигом осознала свою промашку — скорее всего, в книге, оставленной там, она увидела край бумажного листа. Указывать на нарушение личного пространства было бессмысленно — родительница, она всегда будет стремиться к опеке и контролю… да и не было в прочитанном ею криминала.
— Держи, возьми… прости меня, — вернула она лист.
Я приняла его, быстро пробежавшись по строкам. Коряво, зато полностью передано настроение момента:
«Ни креста, ни цветов, ни плиты на могиле...
Не приходят с поклоном, не уходят в слезах,
Только каркает ворон да проклятие в силе
Нелюбви и презренья в безразличных глазах.
Доказать не сумел, что чего-нибудь стоил -
Не успел, не добился признанья родных.
Счастья в браке искал — хоть его-то достоин?
В нем отказано также — одном на двоих.
Я мечтаю вернуть то прекрасное время,
Когда в силах людских вроде Господа быть.
Позабыв о себе, ни о чем не жалея,
Журавля позабыть и синицу любить.»
Отложив лист, я смотрела с вопросом…
— Я упаду императрице в ноги, Тая. Это бесчеловечно… каждое горе требует своего времени. Мне понадобились многие годы… и ты также еще не готова. Я прямо сейчас иду собираться, — решительно встала она, — выеду поутру рано, к ночи надеюсь вернуться. Александра Федоровна никогда не отказывала мне в аудиенции.
— Я не против, попробуй — а вдруг?.. — надеялась, но и очень сильно сомневалась я. Вот уж кто выпихнет меня замуж с радостью, так это Костина мама: — Но только после помолвки, а она через два дня, — остановила я ее, — гости, жених… а вдруг задержишься? Сама я здесь не справлюсь.
— Девочка моя… как же ты любила! — плакала она, обнимая меня.
А я стояла и тупила — уже выплакалась, пока писала эти строки и сейчас уже не находила в себе причин для подобной экспрессии. Я хотела, чтобы Фредерик жил и многое отдала бы за это. Любила ли?