Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

Близость с любимым человеком оказалась штукой необыкновенной и отказаться от нее уже казалось чем-то не просто невозможным, но и преступным.

Он чувствовал так же.

— Костя, что мы с тобой творим? — почти в отчаянии спросила я однажды.

— Не знаю… но только это и мог дать всем нам Господь, а иначе… иначе чада его не плодились и не размножались бы с таким удовольствием и готовностью, — улыбался он в темноте.

Юмор… и его мы призывали в оправдание себе, как и божественный произвол. Но вопрос о «плодиться» был поднят и понятно — требовал досказанности:

— Таис… если случится ребенок, сразу дай мне знать, — стал напряженным его голос.

— Не случится. Я знаю, что для этого делать, уже делаю. Даша подсказала, а она травница, так что… хоть об этом не переживай, — успокоила его я, веря своим словам на все сто.

В Штутгарт возвращались, как и раньше — под охраной двух вооруженных конных, но в наемном экипаже. На козлах рядом с кучером сидел соседский работник — тот самый, что помогал Эльзе рубить дрова и таскать воду. Узнав от нее, что мы уезжаем, этот крепкий молчаливый мужчина напросился в попутчики — ему тоже зачем-то нужно было в Штутгарт. Я не отказала.

Помог он и с разгрузкой вещей по прибытию.

Мой пряничный домик не то, чтобы отсырел, но затхлость в долго остававшемся закрытым помещении чувствовалась. Я сразу ушла в сад с ребенком, пока Эльза и Даша поднимали рамы, проветривали, рассредотачивали вещи и гоняли пыль.

У нас здесь тоже созрели яблоки, хотя урожай их нельзя было сравнить с предыдущим. Старинные народные сорта всегда склонны к нерегулярному плодоношению. И хорошо, если здесь небольшая корзина наберется — соображала я. О том, чтобы сообразить пастилу или повидло, насушить ли — в этом году речи не шло. Не яблочный… отсюда и непомерные цены — изо всех сил старалась я занять мозг посторонними мыслями.

Жрала тоска.

Смысла продолжать находиться в Вюртемберге я не видела. Я вообще его не видела больше ни в чем, кроме сына. Сладкой маленькой гирькой он повис на мне, лишая свободы и мешая планам, а ведь я столько могла бы!

Хотя бы живо участвуя в работе клиники Земмельвейса. Даже без специального образования смогла бы поднять ту самую статистику выживания рожениц и больных на недосягаемый этому времени уровень. Организовала бы начальную медицинскую подготовку в школе для девочек — Ольга планировала, но так и не сподобилась. Просто не знала, что следует преподавать, в чем еще роль женщины в медицине, кроме как подать воды и вытереть пот с лица больного или обмыть его. То же понятие о стерилизации, о доврачебной помощи при ранениях… Да и просто культивировала бы понимание того, что к больницам нужно относиться, как верующие к храмам.

Умная и хорошо образованная для своего времени, Ольга все-таки страдала излишним женским романтизмом, присущим этой реальности. Доброта и снисходительность, сердечность и простота в общении прекрасные качества, но еще в ней была склонность к философствованию, что подстегивало эмоции до восторженных или резко отрицательных. В ней все еще жила эта легкая наивность, как продукт воспитания девиц этого времени, заставляющая не просто искать во всех людях идеальность, но и требовать ее. Обижаться и сторониться их, если вдруг не соответствуют.

Я в эту пасторальную картинку не вписалась, это уже понятно. И тогда подключилось опять же — местная наивность, выискивая причины в высоком — мистике, сверхъестественности и прочей паранормальщине. Так проще и в женских романах описано.

Это выглядело наивно, как и многозначительное когда-то от Натали Бороздиной: творческие простои мол естественны для любого пиита — порой капризная муза лениво дремлет. Остальные фрейлины с пониманием кивнули, принимая загадочный вид и оставляя меня в некой прострации… Еще какое-то время я ждала смешков или хотя бы улыбок, но — хрен вам.

Она сказала это всерьез.

Я сидела в саду, тупо грызла яблоко и понимала, что то ли грянул кризис… то ли пришло время подвести итоги.

Этому времени я не принадлежала и за год не случилось ничего, что способствовало бы моей ассимиляции в него. Ожидание ребенка и его рождение скорее стали причиной выжить и продолжать выживать.

Свое любопытство к этому периоду истории и его обитателям я насытила, новизна уже таковой не являлась и порядком приелась. Переменой мест, уверена, ничего было не исправить. Нет, в принципе можно, но только если переезжать в новое и обязательно прекрасное место хотя бы раз в месяц. А значит дело не в этом — дело во мне.

Не хватало главного — уверенности в будущем и больше того — даже ясного видения его у меня не было.

Не было ощущения стабильности. Своей крыши над головой… хотя это почти невероятная роскошь — иметь отдельное, только тебе принадлежащее пространство… как и некой суммы на счету в банке оказалось недостаточно, чтобы чувствовать себя надежно.

Костя тоже не стал для меня тем самым якорем и спасательным кругом. Наши редкие встречи в прошлом и в будущем… я и сейчас так понимала единственно возможные для нас отношения… не способны были дать мне гарантию спокойствия. Наоборот — следом за ними всегда подступали тоска и отчаяние. И если бы не Димка… если бы не гирька моя…

— Барышня… ужо и справились мы, — мрачно доложила Даша.

— Ага, прекрасно, — подхватила я корзину со спящим ребенком…

Чертежи «детского экипажа», как и копию патента на сие сооружение (все важные документы я взяла с собой от греха) забрал у меня Костя, ничему не удивляясь и только уточнив ряд нюансов. Знаменитого в будущем имени Carl Zeiss, на отказ которого я пожаловалась, он не знал, но в целом обещал подумать… не предпринять что-то там, но и то хлеб. Не мне, так кому-нибудь… не сейчас, так когда-нибудь потом.

Мясорубку свою — очередной прожект, я ему не демонстрировала. Усугублять не стоило, да и перспектив здесь я видела гораздо больше. Чем и решила заняться сразу по приезду, чтобы не сойти с ума, потому что, отоспавшись наконец, ударилась в рефлексию. Скучала и страдала в соответствии с правилами этого времени, принятыми у настоящих, «чувствующих» девиц и дам.

Втянулась в это дело по полной и много плакала. Был потерян интерес ко многому… да почти ко всему, кроме ребенка. Депрессия приближалась семимильными шагами и с приходом поздней осени