Кэтрин Коултер - Хозяин Соколиного гребня

– Поехали со мной, Чесса. Я хочу показать тебе то место, где мы начнем строить наш с тобой дом.

– Да, мне очень хочется его увидеть, – ответила Чесса и, наклонившись, поцеловала его в губы. Прямо на глазах у Варрика.

Он знал, почему она это сделала – потому что, заглянув в его глаза, увидела в них его душу. Она принимала его и его любовь, и то, что она счастлива, было очевидно всем. В том числе и его отцу.

Меррик, Ларен и все мужчины из Малверна отплыли два дня спустя, ясным, безоблачным утром. Чесса надеялась, что таким оно и останется и туман не закроет озеро до вечера. Перед отплытием кормчий Эллер потянул носом воздух и удовлетворенно крякнул.

– Думаю, денек будет ничего себе, – сказал он. – Подходящий для плавания в незнакомых водах.

Чесса и Клив с Кири на руках махали им вслед, пока оба корабля не скрылись за поворотом береговой линии.

– Теперь это наш дом, – сказала Чесса. Кири попросила:

– Отец, опусти меня на землю. Я хочу поискать Кальдон. Я не видела ее уже два дня. Думаю, она по мне соскучилась. Я сказала ей, что хочу познакомиться с ее детками.

Клив молча кивнул и поставил девочку на узкую тропинку, которая вела к длинному деревянному причалу, выдающемуся далеко в озеро.

– В богатстве воображения она может поспорить с Ларен, – заметил он, глядя ей вслед. – Жаль, что Ларен так и не удалось увидеть чудовище еще раз. Меррик говорит, что она теперь долго будет пребывать в расстроенных чувствах.

– Давай возьмем с собой Кири и опять примемся за работу, – сказала Чесса. – Я хочу поскорее заиметь свою собственную кровать.

Варрик каждый день смотрел на ее живот и при атом всякий раз спрашивал, как она себя чувствует. В ответ Чесса всегда улыбалась ему и говорила, что чувствует себя превосходно.

Мало-помалу в жизни обитателей Кинлоха начались перемены. Теперь здесь иногда звучал смех, и мужчины порой оживленно спорили друг с другом и за столом, и во время работы. Дети, которыми верховодила Кири, все чаще устраивали потешные сражения, используя при этом ножи, мечи и топоры, вытесанные из дерева. Они играли кожаными мячиками, опрокидывали друг друга на землю, громко обзывались.

Прядя шерсть, женщины, раньше всегда безмолвствовавшие, теперь с увлечением болтали. Глядя на все эти новшества, Варрик хмурил брови, но ничего не говорил. Чесса смеялась так много, как никогда в жизни, и чаще всего не потому, что ей в самом деле было смешно, а потому, что ей хотелось, чтобы жители Кинлоха поняли, какая чудесная вещь смех, и убедились, что они могут смеяться, не опасаясь наказания, и что Варрик ничего им за это не сделает. “Пожалуй, Клив скоро возомнит, что он самый остроумный человек в Шотландии, – говорила она себе, – поскольку теперь я заливаюсь смехом почти от всего, что он говорит”.

Тот день, когда Чесса сломала Атолу ногу, начался с мутного серого тумана, однако затем развиднелось и мглистый рассвет перешел в солнечное утро, пахнущее свежестью. На высокий скалистый гребень, окаймляющий их новую усадьбу с восточной стороны, опустился крупный сокол. Все мужчины работали на строительстве усадьбы, которую Клив собирался назвать Карелией в честь перешейка между озером Ладога и Финским заливом, места, которое он, по его словам, всегда вспоминал с удовольствием. Когда Чесса попыталась выяснить причину этого удовольствия, Клив поцеловал ее в кончик носа и сказал, что ответ на этот вопрос он унесет с собой в могилу.

– Карелия, – произнесла она. – Что ж, это и впрямь красивое название, не стану спорить, хоть я и уверена, муж мой, что там у тебя была какая-то женщина. Как ее звали?

– Тайра, – ответил он и снова чмокнул ее в кончик носа. – Если, конечно, мне не изменяет память. Ведь их было так много.

Чесса сжала руку в кулак и с наигранной яростью ударила его в живот. Он ухмыльнулся:

– Ну как, ты еще не забеременела? Она нахмурилась:

– Я столько раз объявляла себя беременной, и вот теперь, когда я и вправду этого хочу, у меня ничего не выходит. Как ты думаешь, Клив, может, я бесплодна?

– Нет, дорогая, я думаю, что твой муж просто недостаточно усерден. А может, все дело в том, что ты чересчур тревожишься по этому поводу и твои опасения передаются моему семени, вот оно и отказывается оплодотворить тебя.

– Да, верно, в последнее время ты слишком много работаешь на этой стройке и всегда возвращаешься домой очень усталый.

Клив схватил ее за шею и легонько сдавил. Потом крепко поцеловал в недовольно сжатые губы. Он пристально посмотрел ей в лицо, заглянул в прекрасные зеленые глаза, такие же зеленые, как те мшистые камни у водопада, которые он ей показывал.

– Мой отец что-нибудь говорил тебе? Он никак тебе не досаждал?

– Нет. Но всякий раз, когда он видит меня, он пялится на мой живот.

– Чесса, это правда? – раздался детский голосок. Клив и Чесса опустили глаза и увидели Кири, которая хмуро смотрела на отца и мачеху. В руках у нее было недогрызанное яблоко. Чуть поодаль трое ребятишек, вечно ходящих за ней хвостом, спорили из-за кожаного мячика.

– О чем это ты, золотце? – спросила Чесса. – Что правда?

– Я слышала, как Атол сказал своему брату, что у тебя будет ребеночек от моего отца.

– Чистая правда, – глазом не моргнув, ответствовал Клив.

– А потом он сказал, что ты говоришь не правду и что ребеночек у Чессы будет не от тебя, а от Варрика. Я сказала ему, что он ошибается, а он надо мной посмеялся. Атол противный. Он мне не нравится. – Кири на мгновение уставила глаза в землю, свирепо сдвинув брови. – По-моему, он полоумный.

– Да, Кири, ты права. У него не в порядке с головой, – твердо сказала Чесса. – Так что держись-ка ты от него подальше. Он трус и любит делать гадости.

Но Кири не последовала этому совету. По счастью, Чесса подоспела как раз вовремя. Она увидела Атола, который с издевкой смотрел на девочку с высоты своего роста, услышала, как Кири крикнула:

– Ты все наврал мне, Атол. Чесса родит ребеночка не от Варрика, а от моего отца, вот!

– Ты маленькая дура, – зло прошипел Атол. – Ты ничего не понимаешь. Убирайся отсюда, поняла?

– Никуда я не уйду, пока ты не признаешься, что все наврал!

Атол обругал ее грубым словом, она лягнула его в голень, и тогда он нагнулся, схватил ее и начал трясти, словно нашкодившую собачонку.

– Ах ты, мерзкое отродье! – заорал он, брызжа слюной ей в лицо. – Мерзкое, проклятое отродье! В тебе его кровь, и ты не имеешь права жить здесь и присваивать то, что принадлежит мне!

Чесса не представляла, что у него на уме, но лицо его было искажено такой бешеной яростью, что она ужаснулась. Он полностью утратил самообладание и, похоже, мог сделать все что угодно.