Айрис Джоансен - Горький вкус времени

Мишель подполз поближе к постели.

– Ты не виноват в том, что со мной произошел несчастный случай. Я увидела кое-что… – она помедлила, – расстроившее меня.

– Месье Филиппа и Ленору, занимавшихся блудом.

– Ты знал, что они там занимались… – она содрогнулась от отвращения, – этим?

– Месье Филипп всегда водит женщин в домик цветов, когда хочет заняться с ними блудом.

– Так это не в первый раз? Он заставляет женщин быть с ним?

– Нет, – быстро ответил Мишель. – Женщины сами идут и радуются, когда он приглашает их в домик. Он доставляет им удовольствие. Они с охотой дают ему то, что он хочет.

– Радуются? – Катрин передернуло. – В этом нет ничего веселого.

Мишель задумался.

– Тогда почему же мужчинам и женщинам это так нравится? – Его маленькая рука накрыла руку Катрин. – Я расстроился, что ты потеряла ребенка. Я знаю, ты бы любила своего младенца, ты бы его не бросила.

Смогла бы она любить ребенка, зачатого тем ужасом? Теперь она уже никогда не узнает, и сознание этого принесло ей странное чувство опустошенности и печали. Любой малыш, появившись на свет, не заслуживает того, чтобы его предавали.

– Моя мать не любила меня, – прошептал Мишель. – Она хотела, чтобы я умер.

– Нет, – тихо возразила Катрин. – Может быть, она была просто напугана и не знала, как лучше поступить.

– Она меня не хотела. Она ведь так и не вернулась. Наверное, боялась, что месье Филипп рассердится.

– За то, что она оставила тебя в поле?

Густые черные ресницы мальчика опустились, прикрыв глаза.

– Она не взяла меня с собой. Он платит женщинам кругленькую сумму, чтобы они забирали с собой своих детей. Моя мать обманула его.

Пальцы Катрин крепче сжали руку мальчика.

– Я не понимаю, Мишель.

– Моя мать была одной из тех женщин, что ходили с месье Филиппом в домик цветов.

– Боже милостивый! – прошептала Катрин. Мишель – ребенок Филиппа! – Откуда ты знаешь?

Мишель пожал плечами.

– Все в полях знают. До того как я родился, было много женщин. Они знают, что моя мать обманула месье Филиппа.

– Обманула? А как же ты? Она оставила новорожденного младенца на поле умирать, а он даже не признал… – Катрин умолкла. – Обманут был не твой отец.

– Мой отец… – Мишель медленно повторил эти слова, словно они были произнесены на незнакомом ему языке. – Ты имеешь в виду месье Филиппа?

– Он твой отец.

Мишель покачал головой:

– Он месье Филипп.

Человек, способный позволить своему десятилетнему сыну стать сборщиком и при этом уделять ему не больше внимания, чем любому другому ребенку, работающему в поле, человек, разрешивший священнику называть Мишеля плодом греха, а его мать – шлюхой, разве такой человек заслуживает уважения?

Катрин ощутила, как в ней нарастает яростный гнев, наклонилась и скользнула губами по темным кудрям Мишеля.

– Да, ты прав, он месье Филипп. И ты в нем не нуждаешься.

– Я знаю. У меня есть цветы.

Катрин почувствовала, как слезы жгут ей глаза. У Мишеля были цветы. У нее был Вазаро. У Жюльетты – ее живопись. Любимые увлечения, чтобы облегчить боль и одиночество в жизни.

– У тебя в будущем будет еще и многое другое.

– Мне больше ничего не нужно.

– Жизнь такая большая, и в ней так много предстоит тебе познать и полюбить. – Катрин взъерошила волосы мальчика. – А теперь ступай в кровать и дай мне поспать. Мне завтра предстоит важное дело.

Мишель нахмурился.

– Я слышал, доктор сказал мадемуазель, что ты должна лежать в кровати две недели.

– Мне надоели люди, предписывающие мне, как лучше поступать, причем они делают это с самыми лучшими намерениями, но пора это прекратить. Ты придешь сюда сегодня вечером?

Мишель кивнул.

– После работы в поле.

– Нет, в поле ты не ходи. Тебе незачем… – Катрин осеклась. Мишель любил собирать цветы так же, как любил все остальное, с ними связанное. Катрин не должна навязывать ему свою волю ради его же блага.

– Тогда приходи после работы.

Мишель улыбнулся и поднялся.

– Я принесу тебе цветы. В каждой комнате должны быть цветы.

– Да, пожалуйста.

Катрин проводила взглядом мальчика – маленького, живого, ранимого, но обладавшего силой, необычной для такого малыша. Таким сыном мог бы гордиться любой отец, а Филипп отверг его, как и его мать.

Катрин поглубже зарылась в одеяла – опустошенность и печаль вернулись с большей силой, чем прежде. Но теперь она печалилась не о гибели ребенка, так недолго жившего в ее теле, а о чем-то драгоценном и золотистом, согревавшем ее с раннего детства. Неужели Филипп, обожаемый ею, никогда не существовал или он просто изменился вместе с миром?

Катрин почувствовала, как по щекам ее покатились слезы, но не сделала попытки сдержать их.

Женщина имеет право плакать, когда умирает мечта.

– Что ты делаешь? – Жюльетта уставилась на Катрин, та медленно спускалась по ступенькам. – Немедленно отправляйся в постель! Врач сказал…

– Я прекрасно себя чувствую, – перебила ее Катрин, потом поморщилась. – Нет, не прекрасно. Мне было так больно, что потребовался почти час, чтобы одеться.

– Надо было позвать меня.

Катрин с удивлением посмотрела на подругу.

– Зачем? Я же знала, что сама справлюсь. Мне надо было только потерпеть.

– Но ты слишком больна, чтобы… – Жюльетта умолкла и вздохнула. – Ну вот, я снова делаю то же самое. Поклялась же себе, что не буду тебя душить своим вниманием, а сама тут же нарушаю клятву. – Она подмигнула. – Но ты сама во всем виновата, Первое, что я увидела, когда мы с Жан-Марком подъехали, была ты, да еще в таком виде, будто тебя карета переехала.

Катрин улыбнулась.

– Именно так я себя и чувствую. Очень тяжелый экипаж, вроде того, в котором Сесиль де Монтар уехала из аббатства… – Она осеклась и быстро заговорила о другом:

– Где Филипп? Я хочу его видеть.

– Он уехал на поле.

– Какое именно?

Жюльетта пожала плечами.

– Скорее всего на северное. Несколько дней назад там еще оставались неубранные цветы.

Катрин направилась к двери.

– Скоро увидимся, Жюльетта.

– Подожди. Я велю приготовить фургон.

– Фургон? – Катрин рассмеялась. – Чтобы отвезти меня на поле? Да до него чуть больше мили. Два дня назад я работала на этом самом поле с рассвета и после полудня.

– Филипп нам рассказывал. – Жюльетта смотрела на Катрин с какой-то странной печалью во взгляде, скользнувшем от золотисто-загорелого лица по стройной крепкой фигуре. – Ты выглядишь… иначе.

– Я окрепла. Вазаро пошел мне на пользу.

– Вижу. – Жюльетта быстро отвернулась. – Что ж, если мне не удается уговорить тебя вести себя разумно, пойду за этюдником. Ты права, это чудесное место для занятий живописью.